- Вы готовы? - сразу подавил его Эглофштейн властным тоном. - Да? Тогда не говорите больше, пока вас не спрашивают! Вперед! Возьмите факел и пошли! Салиньяк! Пойдете с нами?

- Я жду моего слугу. Не знаете, барон, куда он девался?

- Товарищ! - Эглофштейн уже накинул плащ. - Вам опять не повезло с выбором слуги. Он оказался вором. У одного из моих солдат он поутру стащил кошелек. Кошелек нашли при нем, но талеры исчезли.

Салиньяк не казался ни удивленным, ни обиженным.

- Ну и что, вы его повесили? - спросил он, не подымая головы.

- Не совсем так, товарищ! Мы его расстреляли здесь же, во дворе. Ведь плотники обещали нам виселицу только на той неделе...

Ответ ротмистра прозвучал достаточно странно. Я часто вспоминал его слова в последующие дни.

- Я так и знал, - мрачно вымолвил он. - Еще ни один человек, который проходил со мной какой-то путь, не заживался после этого долго...

Он повернулся к нам спиной и зашагал по комнате.

А мы вышли и побрели, ступая след в след по глубокому снегу и завернувшись в свои плащи, за алькальдом. Он провел нас по Калле де лос Аркадес, затем через улицу Кармелитов и по "широкому бульвару", на котором едва ли две телеги могли разъехаться. Всюду царила тишина и безлюдье, потому что полуночная месса уже давно закончилась. Мы миновали церковь Богоматери дель Пилар и у башни Хиронелла вышли на площадь, окруженную шестью каменными статуями святых в человеческий рост.

Весь этот путь мы прошагали молча и дрожа от холода. Только алькальд болтал, останавливался через каждую сотню шагов и показывал нам своей палкой с серебряным набалдашником то на какой-нибудь дом, то на часовню. Вот здесь, рассказывая он, до прошлого года жил человек, кузен которого служил советником королевского трибунала. А там одно время проживал судья Королевского суда по делам Индий, известный дон Антонио Фернандес; на другом месте останавливался в жаркий день отдохнуть по дороге архиепископ Сарагосы, потому что одной из его лошадей надо было сменить подкову. В маленькой молочной справа от церкви в прошлом году случился пожар и погибла жена владельца. А вот в той лавке господа могут купить все, что потребно офицеру для его службы...

Перед церковью алькальд задержался подольше, перекрестился и указал на лист бумаги, приклеенный к церковной двери.

- Здесь записаны имена всех граждан, которые в этот раз предаются позору за нарушение поста или непосещение исповеди. Наш отец настоятель...

- Желает, чтобы зарос твой рот, да чтоб и с ним то же сделалось! - зло крикнул Гюнтер. - Что ты заставляешь нас мерзнуть! Веди дальше! Мы за тобой идем не затем, чтобы молиться!

Он умолк, споткнувшись о труп осла, занесенный снегом, - прямо посреди улицы. Вымочив одежду в снегу, он вскочил и начал яростно бранить Испанию, всю страну и ее жителей, которые не умеют поддерживать у себя порядок и виновны в его неприятности.

- Что за страна - грязь и безделье! Навоз на улицах, ржавчина на железе, дыры да заплаты, в деревьях - черви и на всех полях - сплошь сорняки!

- Здесь даже луна - дура, не знает никакого порядка! - подхватил хмельной Брокендорф. - Вчера она была худа, как сушеная селедка, а сегодня растолстела, будто супоросная свинья!

Так мы наконец добрались до дома дона Рамона д'Алачо, дочь которого звалась Монхитой. Домик был низенький и плохонький и стоял на углу площади Шести Святых.

Гюнтер взялся за дверной молоток и начал громко стучать.

- Эй! Сеньор дон Рамон! Отворите! К вам гости пришли!

Но в доме все было тихо. Снег пошел гуще, и хлопья прямо висели на нашей одежде и шапках.

- Смелее! Вышибай ворота! - закричал Брокендорф, хлопая руками, чтобы согреться. - Ломай их, они же не крепче английских линий при Торре Ведрах!

- Отворите, сеньор сонного дома и храпова двора! - орал Гюнтер, обрабатывая створку ворот молотком, - Отворяй, или мы вышибем двери и окна!

- Живо отворяй, не то мы и печки в твоем доме разнесем! - рычал Брокендорф, совсем позабыв, что он снаружи, а печи - внутри, если они вообще есть.