В соседнем доме отворилось окно и высунулась голова в колпаке с кисточкой. И сразу же исчезла, со стуком захлопнув окно. Видно, наши заснеженные плащи напугали полусонного горожанина, и он теперь, дрожа, забрался в постель и шепчет своей жене, что шесть святых слезли с постаментов и шумят перед дверью соседа...

Но тут же сверху до нас донесся гневный и властный голос:

- Эй, вы, адский сброд, тысяча крестов, кто это там? Кричали по-испански, и Донон вскипел:

- Он может ругаться как боцман, но и я умею не хуже! - И заорал: Разрази тебя гром девяносто девять раз! Отворяй, сволочь!

- Кто это?! - гневно прогремел голос.

- Солдаты императора!

- Какие вы, к черту, солдаты? - еще резче ответил голос. - Дерьмовые ткачи, трубочисты, золотари, метлы вам возить, а не в армии служить!

- А ты кто такой, мушиная душа?! Вот запеку тебя в пирог, будешь меня знать! - зарычал Брокендорф, особенно разозлившись от того, что какой-то испанец посмел обозвать его золотарем - чистильщиком сортиров. Но он и не обратил внимания, что человек, ругавшийся наверху, перешел на немецкий...

- Дон Рамон, сойдите вниз, пожалуйста, и отворите им! Я хочу посмотреть, кто это там решил запечь меня в пирог! - громко, но уже куда спокойнее проговорил голос наверху.

Мы услышали шаги внутри дома, и деревянная створка заскрипела. Потом дверь отворилась, и появился маленький человек с огромным горбом. На ногах у человечка были гамаши из кирпично-красной материи. Кисточка его шерстяной ночной шапочки спадала на левое ухо. Он забавно поклонился нам, описав дугу зажженной лучиной в руке, и тень его походила на груженого вьючного мула, который наклонил шею, чтобы полакать из котелка.

Мы пошли за ним наверх и очутились в комнате, заполненной принадлежностями живописца - мольбертами, подрамниками, а посреди стояла рама с образом испанского Сант-Яго - святого Иакова Кампостельского, голова и одна рука которого были уже написаны в красках. Оттуда мы перешли в другую комнату, неосвещенную, но в камине слабо тлели уголья, и перед ним сидел человек и грел ноги у топки камина. Подле него стояла пара высоких кавалерийских сапог, а на столе - несколько стаканов, бутылка вина и большой канделябр на три свечи a la Russe.

Едва мы вошли, он обратил к нам свое лицо, и мы с удивлением и испугом узнали нашего полковника. Значит, это ему мы закатили такую "серенаду" у ворот! Но теперь мы стояли перед ним, и убегать было поздно...

- А ну, давайте-ка сюда! - бросил он нам навстречу. - Кто из вас тот повар, что надумал запечь меня в пирог?

- Эглофштейн! Вы должны говорить. Вы все сможете... - услышал я шепот Донона.

- Господин полковник! - выступил вперед адъютант. - Простите нас! Уж вас мы ни в коем случае не имели в виду!

- Ах, не имели в виду! - звучно захохотал полковник. - Эглофштейн, я вам охотно верю, что сейчас вы были бы рады оказаться от меня подальше! Куда-нибудь на Яву - за перцем? Или за корицей - в Бенгалию? Или на Милункские острова, где растут мускатные орешки, а, Брокендорф? Ну, кто здесь "мушиная душа"?

Полковник, порою крайне гневливый, особенно когда его донимала мигрень, сегодня был явно в благодушном настроении. И мы сразу успокоились.

- Уж вы простите его, господин полковник! - сказал Эглофштейн, указывая на Брокендорфа, который стоял с растерянным видом грешника, словно разбойник Варавва на пасхальном мирокие. - Он и вообще дурень, а тут еще перепил лишнего!

- Ему не хватает bene distinguendum, - вставил - во извинение Брокендорфу - латинист Донон.

- Иди-ка сюда, маленькая кокеточка! - позвал полковник и вынул из кармана коробочку. - Взгляни на человека, решившего запечь в пирог своего начальника!

В другом конце комнаты стояла кровать, подле нее на стене висели два образа Мадонны, маленький сосуд со святой водой и зеркало. Перед зеркалом спиной к нам стояла девушка в испанской одежде, в корсаже из черного плюша со шлейфом и кружевными прошвами вдоль всех швов и украшала свои волосы искусственными цветами.