Он резко переменился с этого момента на весь остаток ночи. Стал раздражительным, даже капризным и грубым. Я улучил момент и тихонько убрался вместе с Дононом в соседнюю комнату, где мы нашли нашего приятеля толстого алькальда - и дона Рамона в кирпично-красных гамашах. Оба внимательно рассматривали святого Иакова Кампостельского.

- Твоему святому приписывают редкую ученость, - говорил алькальд. - Я знал одного монаха, который рассказывал, будто святой Яго еще в чреве матери понимал латынь. Но этот монах был еретик, и его потом за это сожгли...

- Этот святой во всяком случае был более учен, нежели красив, заметил дон Рамон. - У него было больше рябин на лице, чем высоких башен в Севилье. Но на иконе я нарисовал только две, потому что женщины не купят образ святого с рябым лицом.

- Дон Рамон! - прервал я их разговор. - Вы запродали свою дочь старому человеку. Как вам не стыдно?

Дон Рамон положил кисти и печально взглянул на меня.

- Он увидел ее в церкви во время мессы и пошел за ней следом. И пообещал ей все, в чем люди видят счастье. Она, мол, будет иметь постельное белье из голландского полотна, лошадей, коляску, платья, а своим людям он прикажет каждое утро возить ее к мессе...

- И вы на все готовы ради дублонов? - гневно вставил вопрос Донон. Вы бы, верно, за тридцать сребреников срезали Иуду с веревки! Что бы сказал о вашей сделке святой Яго?

- Увы, святой Яго - на небесах, а мне приходится жить в жестоком мире! - вздохнул горбун. - Я одно хочу вам сказать, сеньоры, и господин алькальд может это подтвердить: сейчас очень нелегко добыть и кусок на каждый день для нас с дочкой...

- Вы же дворянин, дон Рамон! - сердито бросил Донон. - Где же ваша порядочность? Где ваша честь?

- Эх, молодой господин! - горько усмехнулся дон Рамон. - Позвольте сказать: если эта война еще затянется, так всякая порядочность протухнет и честь - прокиснет...

Внутри другой комнаты полковник повысил голос, отдавая распоряжения.

- Эглофштейн! - услышали мы. - Соберите людей к восьми утра. До девяти пусть упакуют вьюки и нагрузят мулов, потом привезут солому и связки сена в конюшни. И чтобы к десяти часам сюда подали коляску!

Эглофштейн звучно щелкнул каблуками.

- А теперь - по домам! Затопить камины, стаканчик горячего вина - и одеяла на уши, так?

Мы попрощались и сошли вниз. Брокендорф остановился у ворот и не хотел идти дальше.

- Мне нужно обратно! - заявил он. - Я хочу подождать, пока полковник уберется. Я хочу подняться к ней, надо с ней серьезно поговорить...

- Дурак! - прошипел Эглофштейн. - Полковник живо тебя заметит и рассвирепеет!

- Проклятье, и почему мы пришли поздно! Ох, до чего она красива, у нее волосы, как у Франсуазы-Марии! - пожаловался Гюнтер.

Раздосадованные и разочарованные, побрели мы восвояси. Один Эглофштейн насвистывал и был в недурном настроении.

- Вы - слюнтяи! - сказал он нам, едва все отошли от дома Рамона на пистолетный выстрел. - Вы - ослы! Вам надо радоваться: у нашего полковника опять есть жена! И если она во всем похожа на первую, как он воображает, так, черт побери, разве она останется для него одного?

Мы переглянулись.

- Верно! - сказал Донон. - Видели, как она, эта Монхита, строила мне глазки, когда мы прощались?

- И мне! - вмешался Брокендорф. - Она глядела мне вслед, будто хотела сказать...

Но он не договорил, зевнул и влюбленно оглянулся на окно Монхиты.

- У ней нет ничего, кроме красивой фигурки и личика, - прибавил Гюнтер. - Бьюсь об заклад, она не будет слишком суровой, если узнает, что у меня припасены зашитые в воротнике мундира восемь золотых...

- Долгие годы нашему полковнику! У него опять завелась жена! - смеялся Эглофштейн. - Скоро к нам вернется прежняя жизнь un froribus et in amorilus - не так ли, Донон?

Мы только покивали и разошлись по своим квартирам, каждый - в надежде быть у Монхиты первым.