— Сама… прорицательница? Мне?

Мадри не могла видеть Киннитан: со дня первого своего появления в Улье девушка ни разу не оказывалась рядом с прорицательницей даже случайно. Неужели и эта величественная женщина жаждет выразить свою благосклонность избраннице автарка? Впрочем, Киннитан полагала, что это общая обязанность.

«Он сказал, что я не уродлива, и это самые хорошие его слова обо мне, — думала она. — Маловато, чтобы считаться милостью, не так ли?»

Они прошли сквозь самую темную часть Улья. В воздухе раздавалось сонное жужжание пчел. Звук проникал через вентиляционные шахты в стенах и был слышен в любом уголке храма. Впрочем, если пчелы и заметили уход одной из младших послушниц, это их не взволновало.

В комнате пахло лавандовой водой и сандаловым маслом. Мать Мадри сидела на стуле с высокой спинкой. Ее лицо было выжидательно устремлено в сторону двери, зрачки слепых глаз беспорядочно двигались, словно прорицательница пыталась осмотреться. Она протянула к Киннитан руки. Девушка колебалась: слишком уж пальцы прорицательницы походили на когти.

— Это ты, дитя? Та девушка? — спросила Мадри. Киннитан оглянулась, но Криссы в комнате уже не было. — Да, это я, мать Мадри, — отозвалась она. — Возьми мои руки.

— Вы очень добры ко мне…

— Тихо! — сказала та.

В ее голосе не было злости — так предупреждают неразумное дитя, что тянется к открытому огню. Холодные ладони прорицательницы сжали пальцы Киннитан.

— Мы еще ни разу не отправляли никого в обитель Уединения, но Раган говорила мне, что ты необычная девушка. — Мадри покачала головой. — Знаешь ли ты, что все это когда-то было нашим? Суригали была главой Улья, а Нушаш — ее робким супругом.

Киннитан не имела понятия, о чем говорит мать Мадри, да и день у нее выдался длинным и беспокойным. Она лишь молча стояла перед старой женщиной, а та сжимала ее пальцы. И вдруг замерла, как бы прислушиваясь. Лицо ее обратилось вверх точно так же, как повернул лицо автарк, решая судьбу несчастного, позволившего себе кашлять в его присутствии. Руки прорицательницы делались все теплее и наконец стали совсем горячими. Киннитан с трудом подавила желание вырваться из этих цепких пальцев. Испещренное морщинами лицо вдруг обмякло, беззубый рот широко открылся, словно в испуге.

— Именно такого я и боялась, — сказала Мадри, выпуская руку Киннитан. — Все очень плохо. Очень плохо.

— Что? О чем вы говорите?

Неужели прорицательница увидела ее судьбу? Будущий муж убьет ее? Он уже избавился от множества предыдущих жен!

— Перед бурей летает птица. — Мадри говорила так тихо, что Киннитан с трудом разбирала слова. — Ей больно, и она с трудом машет крыльями, но это единственная надежда. Надежда остается, когда пробуждается спящий. Старая кровь еще сильна. Надежды совсем мало… — Некоторое время она раскачивалась на стуле, потом замерла, повернув лицо к Киннитан. Если бы она могла видеть, взгляд ее был бы пристальным. — Прости, я устала. Мы почти ничего не можем поделать, поэтому нет смысла тебя пугать. Ты должна помнить, кто ты. Это все.

Киннитан не знала, как обычно ведет себя мать Мадри, и прорицательница сильно испугала ее.

— Что вы имеете в виду? — спросила девушка. — Что я должна помнить? Что я — сестра Улья?

— Помни, кто ты. А когда клетка распахнется, ты должна улететь. Второй раз ее не откроют.

— Но я не понимаю!…

В комнату заглянула Крисса:

— Все в порядке, мать Мадри?

Пожилая женщина кивнула. Морщинистой ладонью она в последний раз прикоснулась к руке Киннитан и отпустила ее.