– Мы в безопасности. Это эффект перехода в четвертое измерение.

Я открыл глаза и нерешительно осмотрелся – и, к своему удивлению, обнаружил, что машина по‑прежнему прочно стоит на полу лаборатории. Зато стрелки на стенных часах кружились как сумасшедшие, и тут же, буквально на глазах, из‑за дома взошло солнце и стремительно понеслось в зенит. Не успел я оценить по достоинству этот факт, как на землю снова упала тьма, будто на крышу набросили черное одеяло.

У меня перехватило дыхание – и вдруг я почувствовал, что нечаянно втянул в себя прядку длинных волос Амелии. И при всем безумии нашего путешествия на миг порадовался этой тайной близости.

Амелия крикнула:

– Вам страшно?

Увиливать было некогда.

– Страшно! – крикнул я в ответ.

– Держитесь крепче! Опасности нет!

Наши голоса звенели от возбуждения, а ведь можно было и не повышать их: в четвертом измерении царила тишина.

Вновь взошло солнце и почти сразу же село. Следующий отрезок темноты оказался короче, чем предыдущий, а следующий за ним отрезок дневного света еще короче. Машина времени набирала скорость, устремляясь в будущее.

Через некоторое время – нам почудилось, через какие‑то десять‑пятнадцать секунд – смена дня и ночи стала настолько быстрой, что мы потеряли способность ее различать; все окружающее окрасилось в серый сумеречный цвет. Детали лаборатории расплылись, словно в тумане, а солнце превратилось в огненную полосу, перечеркнувшую темно‑синее небо.

Отвечая Амелии, я невольно выпустил изо рта прядку ее волос. Самые впечатляющие зрелища, самые немыслимые чудеса не могли сравниться с тем чувством, какое возбуждала во мне эта девушка. Подстегнутый, вне всякого сомнения, выпитым вином, я осмелел до того, что склонился к Амелии и вновь захватил ее волосы губами, а затем приподнял голову, чтобы ощутить, как они щекочут язык, Амелия не выразила явного протеста, тогда я выпустил изо рта одну прядку и захватил новую. Она все еще не останавливала меня. На третий раз я склонил голову набок, чтобы не мешала шляпа, и ласково, но решительно прижался губами к бархатной белой коже за ухом.

Эта вольность не встречала отпора ровно одно мгновение, потом Амелия резко выпрямилась, как если бы поразилась чему‑то, и воскликнула:

– Смотрите, Эдуард, машина притормаживает!

Над стеклянной крышей лаборатории солнце замедлило свой бег, и отрезки темноты между его появлениями снова стали отчетливыми, поначалу в виде мгновенных черных вспышек. Амелия принялась считывать показания приборов:

– Мы в декабре, Эдуард! В январе… в январе 1903 года! Нет, уже в феврале… – Она называла месяцы один за другим, и паузы от месяца к месяцу становились длиннее. Наконец послышалось: – Июнь! Эдуард, мы почти у цели…

Я взглянул на стенные часы, желая удостовериться, что Амелия не ошиблась, и тут заметил, что они почему‑то остановились.

– Мы уже прибыли? – спросил я.

– Не совсем.

– Но часы на стене стоят!

Амелия едва удостоила объект моего внимания беглым взглядом.

– Никто не заводил их, вот они и встали.

– Тогда скажите мне, пожалуйста, когда мы приедем.

– Маховик вращается все тише… почти успокоился… Стоп!…

И с этим словом тишина четвертого измерения внезапно оборвалась. Где‑то неподалеку от дома раздался сильный взрыв. Несколько потолочных рам от сотрясения лопнуло, на нас посыпались осколки стекла.

За прозрачными стенами стоял день, светило солнце. Но над садом стелился дым, и слышался треск горящей древесины.

5

За первым взрывом последовал второй, однако не такой близкий. Амелия вздрогнула и, с трудом повернувшись в седле, глянула мне в лицо.