Лежа, я пошевелил руками и ногами, сначала по отдельности, затем вместе. Они побаливали, но, насколько я мог судить, ничего не было сломано. Я попытался сесть и мгновенно почувствовал слабость и дурноту. Меня стошнило. Мой рот разверзся, как у горгульи, и слезы брызнули из глаз. После рвоты мне стало еще хуже, и я снова откинулся назад, думая, что, если больше никогда не придется пошевелиться, это не будет большой жертвой. Но зрение и голова мои начали проясняться. Тот дом был на Гроув стрит, это я вспомнил. Он принадлежал купцу по имени Эдмунд Коуп. У моего друга Джека Вилсона была недолгая связь с женой купца. Счастливчик Джек! Я был там, потому что вместе с друзьями готовил ловушку поддельным могильщикам. Ах да! Я снова прикоснулся к лицу и нащупал выпуклости и пустулы ложных чумных язв.

Обоняние вернулось ко мне, и помимо собственного неприятного запаха я чувствовал какой то отвратительный смрад, гораздо более отвратительный. Я понимал, что лежу не в полной темноте. На расстоянии находился бледный, испещренный полосками квадрат, через который проникал слабый свет. На минуту у меня затеплилась надежда, что я снова у Коупа, что воры просто бросили меня там. Но тогда где же Абель и Джек?

Но я находился не в доме на Гроув стрит. Эта комната была пустой, сырой и холодной и по своему ужасной – мне не хотелось думать почему. Воздух был густой и нездоровый. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я понял, что бледный квадрат был отверстием, расположенным высоко в стене. Призрачный свет, проникавший сквозь него, был довольно слаб. Стояла ночь, и луна скользила высоко над головой, заполняя собой комнату.

Очень осторожно я поднялся, сперва на четвереньки, затем встал прямо. Я дрожал как в лихорадке, но смог устоять без того, чтобы снова почувствовать дурноту или упасть. Медленно, очень медленно я пересек комнату, обходя по пути различные предметы. Я добрался до стены, на которой было окно. Возможно, из за холода, исходившего от нее, я решил, что это помещение находится по меньшей мере наполовину ниже уровня земли. «Окно» было незастекленным отверстием, расположенным сразу над головой. Полосы, которые я приметил, были прутьями железной решетки. Ночной воздух был студен, но свеж и чист; я втягивал его в себя большими глотками. Затем, прислонившись к грубой стене, я принялся изучать место, в котором оказался.

Вокруг меня вырисовывались очертания каких то предметов, лежавших не то на столах, не то на скамьях, некоторых из них милосердно покрывал мрак. Мне не нужно было рассматривать их. Это были человеческие тела. Я насчитал четыре или пять, возможно, в дальних углах были и другие. Я находился в мертвецкой. Колени мои подкосились, и я сполз по скользкой стене на пол. Комок тошноты снова подступил к моему горлу, но мне нечего больше было из себя извергнуть.

Не знаю, как долго я пролежал, свернувшись в клубок у основания стены, пытаясь сжаться в ничто, – таким жутким было это место. Человеческое сознание, пожалуй, по своему милосердно, ибо оно уводит нас от долгого созерцания ужаса. Я застыл в оцепенении и удалился в некий отдаленный край внутри себя – оттуда, если бы вы осведомились о моем имени или занятии, я вряд ли бы отозвался.

Первое, что я осознал, придя в себя, – то, что в комнате стало светлее. Конечно, в мире за этим подвалом была весна, а утро весной наступает рано. Я свернулся у стены; по моему онемевшему телу разливалась боль. Свет зари ясно обозначил мертвецов, лежавших, вытянувшись, на спине на простых столах.