Вечерело. Сумерки сгущались. Я вышел побродить в город, бросить взгляд на этот Великий центр учености, знаменитые английские Афины – и, признаться, не заметил признаков особенно высокого ума или более благородного образа мыслей на лицах, чем то, к чему я привык в Лондоне (то есть вообще не заметил ничего подобного), – как вдруг я наткнулся на мастера Шекспира, воплощенное изящество в шелковом камзоле. Он не сопровождал нас в нашем путешествии из Лондона в Оксфорд, но поехал вместо этого дальше, в Стратфорд на Эйвоне, где жил, вернее, где жила его семья.

Шекспир предложил мне присоединиться к нему и пропустить по стаканчику, раз уж наступил вечер. И теперь мы, Вильям Шекспир и Николас Ревилл, сидели и пили вместе в таверне – не в «Золотом кресте», а в другой, находившейся на той же стороне широкой улицы, известной как Корнмаркет. Фактически, она была сразу за «Золотым крестом». Шекспир сказал мне, что остановился здесь, в этом месте, названном просто «Таверна», как будто у человека, крестившего ее, попросту истощилось воображение. «Таверна», крепкий двухэтажный дом с двойными фронтонами, не очень сильно отличалась от других подобных зданий на Корнмаркет, и, мне показалось, в ней не было ничего такого, что заставило бы предпочесть ее «Золотому кресту» (где мы, по крайней мере, заплатили бы за выпивку меньше). Я не знал, почему Шекспир решил пить здесь, не говоря уже о том, чтобы спать в одной из здешних кроватей. Однако, когда вашего общества ищет человек, являющийся одновременно вашим работодателем и старшим пайщиком, вы, как правило, подчиняетесь его желаниям.

Пока мы попивали свой эль – а пил Шекспир так же неспешно и основательно, как и ваш покорный слуга, – он рассказал мне о семьях Константов и Сэдлеров и о двух влюбленных, Саре и Вильяме. Поскольку его тон предполагал собственное знание, я спросил, как он прослышал о них.

– У нас есть общий друг, Хью Ферн, он врач в этом городе. Он вырос в Уорике, но переехал в Оксфорд примерно в то же время, когда я покинул Стратфорд и направился в Лондон. Когда то он мечтал играть в театре, но вместо этого стал лекарем. Именно в его доме Вильям Сэдлер и Сара Констант встретились впервые, то есть впервые с тех пор, как перестали быть детьми. Можно сказать, что доктор Ферн свел их вместе.

– А он хотел свести их вместе? – спросил я, слегка удивленный тем, что Шекспир решил поделиться всеми этими сведениями – не только о враждующих семьях и враче по имени Хью Ферн, но косвенно и о себе. Не думаю, что когда либо раньше я слышал, чтобы он рассказывал о своей собственной жизни.

– Хотел свести их вместе? Что ж, полагаю, Хью в чем то похож на Купидона.

– Его мать – Венера?

– Его мать была довольно некрасива, упокой Господь ее душу, – сказал Шекспир. – Нет, Хью похож на Купидона внешне. Вряд ли бы он обиделся на меня за это, нет. У него несколько полные щеки и иногда лукавый взгляд, а в молодости он охотился с луком и стрелами. Мы часто охотились вместе. Стреляли в оленей, а не в сердца…

Он остановился посмотреть, понял ли я каламбур, но, будучи знакомым с его манерой шутить, я только состроил гримасу, и он продолжил:

– Конечно, нам не разрешалось стрелять в оленей или что нибудь подобное.

Он снова остановился понаблюдать, как я отнесусь к заявлению, что когда то он нарушал закон. Я был немного удивлен, но изо всех сил старался это не показать (и, значит, скорее всего на самом деле показал).

– В любом случае, – продолжал браконьер, ставший сочинителем пьес, – когда дело касается влюбленных или тех, кто может ими стать, только дурак будет пытаться соединить их, а Хью Ферн – не дурак.