— Что вы имели в виду, когда говорили о «правосудии»?

— Прежде всего следует найти этих людей, даже если только один из них жив. Даже одного, но найти любой ценой. А затем наказать всех, ответственных за совершенное преступление. — Голос Уэстуорда был спокоен и холоден.

— Вы имеете в виду русских?

— Виновных.

— Но это невозможно. Поверьте, я знаю все, что касается правосудия. Даже не надейтесь на наказание виновных, когда прошло столько лет.

— Я верю в правосудие, — спокойно произнес Филипп. — Я верю в возмездие.

— Пожалуйста, не говорите так. Это меня пугает.

— Почему? — В голосе чувствовался холод отчуждения: — Почему это вас пугает?

Уэстуорд взглянул на часы и добавил:

— Уже поздно. Будет лучше, если я вас отвезу в Вейл. Чувствовалось, что он испытывал некоторую неловкость, может быть, раскаивался за свою неожиданную откровенность. Она сидела молча, пока он оплачивал счет. Когда они проходили мимо других столиков к выходу, за ними наблюдала не одна пара глаз.

Хотя Филипп и заметил, что уже поздно, но Анна не ожидала, что давно перевалило за полночь: люди по-прежнему прибывали в ресторан на ужин.

На стоянке было холодно. Они прошли мимо «феррари», «порше», «роллс-ройсов», не произнеся ни слова. Когда он помогал Анне сесть в машину, она быстро обернулась и, глядя ему в лицо, сказала:

— Простите. Не помню, что в точности я сказала или сделала, но простите. Во всем виновато только вино.

В темноте не было видно его глаз.

— Нет, не вино. Виноват я. Поэтому простите меня.

Его рука, придерживающая дверцу, сделала движение вверх, и он коснулся лица Анны. Пальцы были очень теплые. Анна сделала ответное движение головой и потерлась слегка щекой, ласкаясь о его мощную ладонь. Она услышала какой-то странный легкий звук, который он издал в темноте.

Затем Анна высвободила руки, притянула лицо Филиппа к себе и крепко поцеловала его в губы. Она ощутила, как мощное мужское тело прижалось к ее телу. Ей показалось вдруг все очень знакомым, родным, будто она давно знает этого человека, лицо которого скрыто сейчас черной непроницаемой тенью, знает всю свою женскую одинокую жизнь. Наверное, она ждала, ждала жадно, до боли, когда с ней случится такое, сама до конца не сознавая, что ждет именно его. Анна чувствовала, что тает в его объятиях, отдавая ему мягкость и нежность своего тела.

Филипп поцеловал Анну с каким-то величием и трагической серьезностью — прежде ее никто так не целовал, — и сердце взметнулось ввысь на мощных, внезапно выросших крыльях навстречу солнцу и теплу. Так орел вырывается из темного горного ущелья на свет голубых небесных просторов.

Но он отстранился, когда Анна разжала влажные губы, готовые принять его. Он смотрел на Анну, но она не могла разобрать выражения его лица и глаз. Она только шептала вновь и вновь его имя, а Филипп лишь качал головой и отстранялся все дальше и дальше.

Анна чувствовала, что вся дрожит, и ей не хотелось, чтобы Филипп заметил это. Наконец она очутилась в машине и вжалась вся в кожаную мягкость кресла. «Поцелуй — это только поцелуй», — эхом вдруг пронеслась в голове старая песня. «А вздох — это только вздох».

Филипп почти ничего не говорил по дороге в Потато-Патч. На повороте Анна сказала, что замерзла, и попросила включить печку. Возникшее напряжение росло и стало почти осязаемым, поэтому молчание спасало положение.

Филипп подвез ее к дому матери. Он повернулся, чтобы сказать что-то, но Анна не дала ему даже рта раскрыть. Она подалась вперед, и вдруг их губы слились в поцелуе.