– Если у тебя было золото, почему ты сразу не предложил его в обмен на еду? К чему эти ужимки и кривляния?

Тонкие губы Зофиила раздвинулись в ухмылке.

– Ты теряешь хватку, камлот. Зачем этим богачам мое золото? Все равно на него ничего не купишь. А вот за доказательство своей правоты они готовы раскошелиться.

– Так ты наконец понял, что продаешь людям надежду? Неужто мои уроки пошли впрок?

Зофиил рассмеялся и снова хлестнул лошадь кнутом. Давно он не выглядел таким самодовольным.

– Нет, камлот, не надежду. Надежда – удел слабых. И когда ты наконец это усвоишь? Надеяться – значит довериться другим и неминуемо стать жертвой предательства или разочарования. Не надежда нужна им, камлот, а уверенность. Знать, что ты прав, не мучиться сомнениями. Вера в собственную правоту – вот что дает человеку силу добиваться своего в этом мире и в ином.

В ту ночь мы остановились в овраге под хижиной знахарки. Мы развели костер, и Зофиил зарезал овцу. Он знал толк в этом деле. Резкий взмах ножа – и овца с перерезанным горлом рухнула, словно подкошенная. Кровь Зофиил собрал в миску. Вдвоем с Осмондом они освежевали тушу и извлекли внутренности. Наригорм помогала им – сидя на корточках, она складывала дымящиеся багровые кишки в ведро.

Знахарка велела скормить печень и сердце Аделе, поэтому мы набили ими рубец, добавив туда почки и потроха, и сварили в крови вместе с головой и копытами. Голень мы собирались поджарить на вертеле. Остатки туши завернули и закинули на крышу повозки – подальше от собак и лисиц. В холодную погоду туша могла храниться несколько дней.

В уплату за травы мы решили поделиться со знахаркой жареным мясом и вином. Мне не хотелось возвращаться в хижину, поэтому идти вызвался Зофиил.

Быстро упала тьма, воздух остыл. На темно‑синем небе высыпали звезды. С одной стороны нас защищала река, с другой – зажженные полукругом костры. Мы сидели под холодными звездами, уплетая жареное мясо и обсасывая копытца, пропитавшиеся густой мясной подливкой. Давно уже еда не казалась нам такой сытной. Вскоре животы наши раздулись, но мы еще долго не могли остановиться и с жадностью высасывали из костей нежный желтоватый мозг.

Адела, хоть и выглядела по‑прежнему изможденной, заметно повеселела. Ребенок заснул у нее на руках. После нескольких ложек снадобья глазки младенца уже не казались такими запавшими, а кожа разгладилась.

Назвали ребенка Карвином, что означает «благословленная любовь».[9] И хоть он родился слабеньким, родители не спешили давать ему имя. Даже если бы мы могли думать о чем‑нибудь, кроме изувеченного тела Жофре, никому и в голову не пришло бы назвать невинное дитя в день похорон, навсегда связав его имя со смертью.

Имя Карвин придумала Адела. Осмонд только печально улыбнулся, но с тех пор ни разу не обратился к сыну. Он никогда не брал младенца на руки, даже если тот плакал. Теперь он не сидел вечером у костра, обняв Аделу, но держался поодаль, словно Иосиф на картинах, изображающих Рождество. Осмонд по‑прежнему готов был защищать и оберегать жену и сына, но больше не считал их частью себя.

Мне не хотелось выдавать Аделу и Осмонда остальным. Увидеть в глазах Родриго или Сигнуса отвращение было бы слишком больно. Да и могли ли мы запретить этим двоим любить друг друга? «Кость от кости моей» – разве не так называл Еву Адам?

Только кроха Карвин вызывал слабую улыбку на лице Родриго. Когда Адела засыпала, он часто брал малыша на руки и нежно баюкал. Глаза его теплели, и мне казалось, что я снова вижу прежнего Родриго.

После смерти Жофре музыкант ушел в себя. Он заметно постарел и осунулся, и виной тому была не только скудная пища. Раньше он и дня не мог прожить без игры, повторяя, что пальцы не должны терять выучку, но после того, как изувеченное тело Жофре принесли в часовню, Родриго не сыграл ни единой ноты.