Вместо теорий – только теории от Милюковера и от Винаверова: вот так «лев»!

Просто: —

– Лева Леойцев, – каким он учился в гимназии у Поливанова!

Куклу глупую, пусто надутую, фронт политический выбухнул в воздух.

Трюх– брюх

И профессор ему:

– Сударь мой, – надо помнить фигуры комплексов. Не выдержал князь:

– Для чего?

– Для того-с! Дело ясное: яритмология есть социология чисел; в ней принцип комплекса есть такт социальный, безграмотно так нарушаемый.

Чуть не прибавил он:

– Вами-с!

Ногой и локтем кидался, как вьолончелист, исполняющий трудный пассаж, – Куланской; виолончель, стуло – пело; и шар, яр и рдян, – там упал: за окном; и медовый косяк стал багровый.

Тогда Николай Николаич – с наскоком, с отбросом, со скрипом стола, – Синепапичу что-то доказывать стал; Синепапич безмолвствовал, ручкой укрывши зевок.

Николай Николаич, увидел зевок, точно руки омыл; он рукою бросался за мухой: его интересы – что? Муха-с, а не Синепапич.

Да, да: обнаружилось, что Синепапич, – не муха: подмуха!

Профессора ж, – если бы даже оставили здесь, Николай Николаич теперь из лечебницы выбросит: выеденное яйцо, – не больной!

И – не выдержал:

– Можно подумать, – коллега Коробкин читает нам курсы по психиатрии.

Профессор как дернется, как побежит на него:

– Да-с, – без Абеля психиатрия, как всякое звание, – бита-с… А мы – лупим мимо; мы вилами пишем по, ясное дело, воде!

И затрясся под носом он:

– Трюхи да брюхи-с! Присел: рукой – в нос:

– Получается – «в общем и целом». И – шиш показал он:

– Без масла-с!

И тотчас к окну отошел; и – задумался; и – стал суровый; и – мучился, что неответственно он безответно внимавшим ему неответственным, бисер метал; и себе самому он внимал, в окно глядя, где строились —

– в карем пожаре окраины, где – стеклянистая даль, где смертельное небо, в которое вломлены гордого города грубыми кубами абрисы черных огромин, —

– домов! Серафиме Сергевне казалось, что мраморною бородою и рогами на кафедру входит, чтоб истина блошьему миру читать, – Моисей Микель-Анджело. Встала с ним рядом.

Как в увеличительных стеклах, слагающих блеск нестерпимый, – до вспыха, из глаз ее вспыхнуло то, чем светилась душа: они стали – две молнии!

Наденька, Киерко, Томочка!

– Как? – Куланской, наклонялся к князю. И князь, показавши рукой на профессора:

– Как-нибудь, что-нибудь там.

И – грудь выпятив, горло прочитавши, – встал; и к профессору: «все-таки» рад он —

– без всякого «все-таки» он поздоровался.

– Все-таки: случай приятный… Так, все… К Николай Николаичу:

– Павел, увы, Николаевич – ждет… Николай Николаевич, мне чрезвычайно приятно… вас к делу «Союза» привлечь, – кстати уж… И – замин.

– Кстати.

Задержать пожатия; и – с плеч долой: он – исчез.

И за ним: Николай Николаич и Тер-Препопанц: коридором зашаркали.

А Синепапич пищал Никанору Ивановичу из угла: затяжная болезнь; но здоровообразием станет она; обитатели шара земного – здоровообразы; земной шар – лечебница; буйств никаких, – значит: что же держать его!

– Что вам, профессор, здесь делать-то? Дома, поди, – лучше будет?

Сердечно пожал ему руку; и – ринулся к этой руке Куланской.