Люди в магазинах запасаются солью, спичками, сахаром. В керосиновых лавках скупают керосин. Поезда на восток идут переполненные, а на запад — пустые — он и сам сейчас едет в пустом купе, да и во всем вагоне всего четыре пассажира. Поговаривают, что в соседнем Киевском особом военном округе отменены отпуска. И слишком уж усердствуют печать и радио, уговаривая всех, что войны не будет. Так стараются, так стараются, что поневоле испугаешься: с чего это они?..

…Мать умерла внезапно. Хотя, если честно, Ефим не слишком точно знал, внезапно ли? Семнадцатилетним реалистом он удрал из дома в Красную армию, мотался по фронтам Гражданской войны, затем гонялся за басмачами в раскаленных песках Каракумов, служил на Дальнем востоке, потом… Потом было еще много чего, когда все как-то было не до матери и старшего брата, оставшихся после катастрофы двадцатого года на территории панской Польши. Поначалу до него еще доходили скудные, малограмотные материнские весточки, а он раз в два-три месяца посылал ей в ответ из своего невеликого оклада батальонного комиссара несколько червонцев. Но и это прекратилось: пришли товарищи из ОГПУ и посоветовали прекратить связь с вражеским государством. Пришлось подчиниться — времена и впрямь были неспокойными, а неприятельская разведка из любого письма может выловить бесценную крупицу информации, которую в дальнейшем можно будет использовать против Советской России, и так окруженной кольцом врагов.

Единственное, что ему удалось — добиться разрешения пригласить мать и брата к себе. Насовсем. Под благожелательным присмотром знакомого гэпэушника Ефим написал соответствующее письмо, отправил его матери и стал ждать ответа. Который так и не пришел…

До тридцать девятого года у Ефима Левинзона не было никаких сведений ни о матери, ни о брате. И только когда Красная армия освободила земли Западной Белоруссии и Западной Украины, у него, тогда уже бригадного комиссара, появилась возможность повидать родных…

…Дома все было так, словно и не прошло двадцати лет с тех пор, когда молоденький реалист Фима, покидав в заплечный мешок немудреное бельишко, засунув туда же краюху хлеба и томик Маркса, ушел воевать за светлое будущее пролетариев всего мира. Тихое еврейское местечко, с потемневшим колодезем в центре, облупленными домишками, будто бы вдавившимися в землю, и маленькой, спрятавшейся в густом ивняке синагогой. Ефим остановил водителя — широкоскулого русоволосого кубанца — возле покосившегося забора, вылез из машины, распахнул жалобно скрипнувшую калитку и широким военным шагом двинулся вглубь заросшего малиной и бузиной садика — прямо к знакомому крыльцу…

Когда открылась дверь дома, прямо в лицо Ефиму пахнуло детством. Кислая шерсть, старые пергаменты, книжная пыль… И над всем этим — неистребимый запах сельди, из которой мама делает форшмак.

— Йося, это ты? — от звука надтреснутого материнского голоса, у Ефима предательски защипало в носу и глазах. — Ты уже вернулся? Что, сегодня десятеро так и не собрались? Для молитвы в синагоге требуется как минимум десять «взрослых» (старше 13 лет) евреев, чтобы молитва считалась коллективной. Этим пользовались нищие, сидевшие возле синагог, т. к. за небольшую плату, они могли принять участие в молитве для достижения необходимого числа.

Пошатнувшись, он шагнул вперед, в кухню, где возле стола хлопотала мама, порывисто обнял ее:

— Мамочка, это я…

Со звоном разлетелась на осколки тарелка:

— Фимочка!.