Гецевичюс козырнул и, заорав на солдат, повел литовцев вперед по улице. Возле кровати он приостановился, вытащил из ножен кинжал и вспорол обеим изнасилованным животы…

…Литовцы весло тащили из домов всё мало-мальски ценное: обувь, кожу, ткани, золото и другие ценности. А бывших хозяев домов гнали вперед прикладами, штыками, выдранными из плетней кольями, безжалостно добивая упавших. Двое карателей схватили за руки и за ноги десятилетнего мальчика и, раскачав, бросили его в своего товарища, который попытался поймать его на штык. Промахнулся и мальчик шлепнулся к его ногам. И тут же на упавшего ребенка обрушились удары сапог. Несчастного снова схватили, снова раскачали и снова бросили. На этот раз литовский бандит оказался удачливее и ребенок упал на землю хрипя и обливаясь кровью из разорванной штыком груди. В это же самое время двое других карателей сдирали золотое кольцо с руки его матери. Кольцо сидел слишком плотно и в результате его содрали вместе с большим лоскутом кожи…

Часть евреев убили прямо на улицах, но остальную, большую часть гнали за город — туда, где располагался неглубокий глиняный карьер. Тут их раздевали, и толкали в яму, стреляя вдогонку.

— Господин майор, — к Импулявичюсу подошел лейтенант Гецевичюс. — Вот, прошу вас…

С этими словами он протянул майору массивный серебряный портсигар. Командир кивком поблагодарил своего заместителя и повертел в руках подарок. Солидная вещь, красивая и благородная. Только вот жаль, что на крышке изображена башня Московского Кремля с красной звездой. Ну, это ничего: можно отдать ювелиру, чтобы тот заполировал эту мерзость…

— Обратите внимание, господин майор, какой табак курила эта жидовская скотина, — произнес Гецевичюс. — Думаю, что даже получше ваших сигарет…

— Не может быть! — возмутился Импулявичюс и достал из кармана френча пачку контрабандного Camel, который окольными путями еще завозили в Литву. Но, открыв портсигар, и вытащив толстую папиросу с золотой надписью на мундштуке только головой покачал, — Действительно, это — лучший табак. «Герцеговина Флор»…

Именно в этот момент майору показалось, что произошло что-то неправильное. Один из литовских бойцов, тащивший к яме упиравшуюся женщину, вдруг взмахнул руками и растянулся на земле. Импулявичюс повернулся к Гецевичюсу:

— Лейтенант, они что напились так, что уже на ногах стоять не могут?! Что подумают о нас германские союзники?!

Ответить Гецевичюс не успел. Обожженное глиняное ядро, пущенное из пращи, вышибло ему зубы и вбило обломки в глотку. Импулявичюс обернулся, хватаясь за кобуру. И это было последнее, что он помнил. Тяжелый удар, яркий свет и сознание литовца угасло…

— …Ефим — красный комиссар! Бери своих и начинайте чистить улицы, а я со своими обойду врага с тыла. Да поможет тебе Бог!

— Ясно, Эфраим! За мной! Цепью! Вперёд!..

Бандитов застали врасплох. Только десятка два успели оказать сопротивление, остальных взяли почти без боя. А потом началось отмщение…

Импулявичюс пришел в себя от диких криков и холодной воды, что лилась ему на голову. Он застонал и с трудом открыл глаза. И тут же пожалел об этом…

— Очнулся, гнида?

Майору двинули сапогом под ребра и заставили встать. Он огляделся. Рядом на площади Смиловичей дико орал и рвался Гецевичюс, привязанный к телеграфному столбу. Штаны у лейтенанта были спущены, и какой-то человек шел к нему приговаривая: «Чик-чик-чик — вот и кустюмчИк!» и щелкал портняжными ножницами. Вот он подошёл, Гецевичюс рванулся, заорал ещё сильнее, и тут же человек ткнул ему в разинутый рот какой-то окровавленный ком.