- Да, именно так.

Мой ответ его удивил?

- Весь мир считает меня сладкоголосым очаровашкой... кроме моей Кати.

- Расскажи, что у тебя в голове, Ruso.

Он ответил не сразу.

- Призраки прошлого. Не стоит слушать мой пьяный трёп.

- Я рискну.

Он подтолкнул ко мне рюмку.

- То воспоминание, в котором ты готовила паэлью - сколько лет тебе тогда было?

Внезапный вопрос.

- Почти четыре. - Я опрокинула рюмку, уже меньше морщась.

- Какое это было время года? - Он налил каждому новую порцию.

К чему он ведёт?

- Сразу после Рождества. Я запомнила, потому что это было до начала "красношарфовой войны".

- Что это?

После мохито с водкой мой язык начал развязываться. Или на меня так повлияли свечи и звук прибоя. Или мужчина, сидящий рядом.

- Мима, моя бабушка, связала для меня красный шарф, который мне ужасно нравился, с этим шарфом я буквально не расставалась и даже спала в нём. Мать хотела его отобрать, считая этот шарф символом моей гордыни. Она часто придавала вещам дополнительный смысл, утверждая, что ничто не происходит случайно. - В этом я вынуждена с ней согласиться.

- Продолжай.

- Даже в том возрасте я чувствовала, что борюсь за что-то большее, нежели просто за шарф. Эту битву я проиграть не могла. - Вздохнув, я подняла взгляд. - Тебе это всё наскучило. Твоя жизнь куда интереснее, чем мои глупые детские истории.

В его ответном взгляде было напряжение.

- Рассказывай, что было потом, Катя.

Ну. Я прочистила горло.

- Я убежала, грозясь уплыть далеко-далеко и никогда не возвращаться. Просидела, спрятавшись, на улице дотемна. Мима была в ужасе. Я не весила и пятнадцати килограммов, а ночь была холодной. Она вмешалась в нашу с mi madre ссору. Когда она прокричала, что я могу оставить шарф себе, я вернулась домой и проспала там до утра. Много лет спустя мать призналась, что жалеет о том, что не забрала у меня этот шарф - она была убеждена, что могла бы именно в тот момент обуздать мою гордыню. Могла бы сделать меня кроткой и покорной.

- Но проиграй ты войну, мы бы никогда не встретились.

Гордыня и бунтарство привели меня прямо к Эдварду. Конечно, я знала, что у матери был рак - симптомы проявились ещё до того, как Эдвард с Джулией на нас нацелились, только неизвестно, сколько бы ещё она могла прожить.

- Верно. Моя жизнь сложилась бы совсем по-другому.

- Ты хотела бы теперь проиграть в той войне?

- Не думаю, что буду знать ответ до самого конца своей жизни. - Надеюсь, этот конец не настанет на третьем десятке.

Он вращал рюмку по поверхности стола.

- В то время мне было тринадцать.

- Чем ты занимался? Катался на лошадях и бегал за девчонками?

На него словно пелена упала.

- Вовсе нет.

- Тогда чем? - Он не ответил. - Севастьянов, я рассказала свою историю. Теперь твой черёд.

Выпив рюмку, он разлил по новой.

- Мой старший брат женится на американке. Роман - простите, теперь он называет себя Александром - знаком с ней непродолжительное время. Со свадьбой очень спешили.

Я не стала возражать, когда Севастьянов сменил тему.

- И что ты чувствуешь по этому поводу?

- Я понимаю его желание закрепить на неё права. Натали милая и добрая, свободно говорит по-русски и получила докторскую степень. Кроме того, она богаче меня.

А Максим в это время путается с нищей лживой шлюхой.

Кстати, о богатстве. Моя семья никогда не обладала миллионами, однако стоимость Мартинез бич продолжала неумолимо возрастать.

- Ради неё Александр изменился. К лучшему - Голос Максима звучал задумчиво, словно слова лишь едва отражали происходящее в голове. - Не думал я, что мужчина в нашем возрасте способен измениться. А ты как считаешь? Знать мужчин - твоя профессия.

- При наличии достаточно сильного намерения измениться, я думаю, можно.