— Пучит ее — так пускай она пернет. — Он щелкнул поводьями.

Яков не оглядывался. Кляча шла по дороге, петлявшей посреди черной пахоты с темными скирдами там и сям, и слева вдали мелькала сельская церквушка; потом по узкой кладбищенской каменистой дороге, мимо тощих желтых ветл между могил, вокруг холма в сплошных надгробиях, где лежали родители Якова, мужчина и женщина двадцати с небольшим лет. Он хотел было подойти поклониться их заросшим могилам, да в последний момент не хватило духу. Прошлое — рана в голове. Он вспомнил про Рейзл и совсем загрустил.

Мастер охаживал клячу по ребрам, но скорость от этого не возрастала.

— Я приеду в Киев к Хануке.

— Если ты туда совсем не приедешь, значит, Б-гу это неугодно. И ты ничего не теряешь.

Якова окликнул шнорер в лохмотьях у покосившегося надгробия:

— Эй, Яков, сегодня пятница! Как насчет двухкопеечника ради субботы? Милостыня спасает от смерти.

— Смерть меня беспокоит в последнюю очередь.

— Дай мне взаймы копейку-другую, Яков, — сказал Шмуэл.

— Я сегодня единой копейки не заработал.

Шнорер, человек c обезображенными ступнями, обозвал его гоем, и рот у него искривился, а глаза горели от злости.

Яков сплюнул на дорогу.

Шмуэл произнес молитву, чтоб отогнать зло.

Кляча пошла рысцой, волоча расшатанную телегу мимо кладбищенского холма, по петлистой дороге, и болталось и било об ось ведро. Она пошла мимо богадельни, хлипкого строения с пристройкой для сирот, и Яков отвел глаза, потом через деревянный мост процокала в людную часть городка. Проехали дом Шмуэла, оба не глядя. Почернелая баня с заколоченными окнами завиделась возле ручья, и Якову вдруг до мучения захотелось помыться, стоять в густом пару, охаживать себя березовым веником и чтобы кто-нибудь его поливал из шайки. Б-г благословляет мыло и воду, Рейзл говорила. Через несколько часов, выпуская сквозь щели пар, баня будет ломиться от евреев, намывающихся перед вечером пятницы.

Они прогрохотали по колдобинам пыльной улочки с крытыми соломой домишками по одну сторону и заросшими полями напротив. Еврейка в большом парике, зажав в коленях, ощипывала курицу с окровавленной шеей и успевала проклинать крестьянского поросенка, вскапывавшего остатки ее картофельных грядок. Лужа крови в канаве отмечала продвижение резника. Чуть дальше привязанный к столбу черный бородатый козел с гнутыми рогами облеял лошадь, хотел боднуть, но веревка не пускала, и хотя покосился столб, козел отступил. В некоторых домах болтались на петлях двери; где были, крылечки просели. Заборы все покосились, вот-вот рухнут, без внимания, без догляда, и это раздражало мастера, он любил, чтобы все было в порядке и на своем месте.

Сегодня белые свечи будут сиять в светлых окнах. Не для него.

Лошадь зигзагами продвигалась к базару. Дома тут были получше, иногда большие, красивые, а рядом сады, там летом полно цветов.

— Пусть паршивым богачам остаются, — пробормотал Яков.

Шмуэлу нечего было сказать. Его разум, он любил говорить, устал от этой темы. Богатым он не завидовал, нет, все, что надо ему, — малая толика их богатства, чтобы только жить, а не зарабатывать в поте лица свой жалкий кусок хлеба.

Базар — большая площадь, которую обступили деревянные дома, кое-где с магазинами внизу, — был запружен крестьянскими телегами с зерном, овощами, досками, невесть еще с чем. У рядов и лотков все больше толпились женщины, покупали на шабос. Мастер многих знал на базаре, но никому он не помахал и никто не помахал ему

Я без всякого сожаления уезжаю, — думал он. — Давным-давно надо было уехать.

— Ты кому сказал? — спросил Шмуэл.