– Это не к тебе, папа. Пожалуйста, спи. Я занята, – ответила она старику и спросила у Лешки, понизив голос едва ли не до шепота: – Кто это вас?

– Это? Друг один постарался, – Лешка криво усмехнулся, стараясь показать, что бывало и хуже, а это ерунда.

– Но у вас течет кровь. Надо перевязки сделать.

– За этим я к вам и пришел, Надежда Павловна. У меня и бинта нет.

– Сидите и молчите. – Она быстро выбежала, но тут же вернулась. – Пойдемте в ванную. Нужно промыть рану. И обработать. У меня там аптечка.

Лешка согласился, лишь бы утихла боль и остановилось кровотечение.

– Снимайте рубашку, – сказала Надежда Павловна.

Когда Лешка снял, ватным тампоном, намоченным в разведенной марганцовке, стала вытирать кровь на ране.

Эта процедура оказалась не очень болезненной, но довольно неприятной.

Лешка съежился.

– Терпите и благодарите вашего друга, что не зацепил вам селезенку.

– Я ему поставлю свечку, – Лешка чуть не ляпнул – за упокой. Но тогда бы учительница обязательно спросила: за упокой, значит, вы убили его? А так удалось избежать лишних вопросов.

Сосредоточив все свое внимание на том участке тела, где ковырялись ее длинные, как у пианистки, пальчики, Надежда Павловна сказала:

– Сейчас вам нужно будет потерпеть.

Лешка попытался пошутить.

– Хоть целую вечность под вашими нежными руками.

Кажется, она усмехнулась.

Лица ее Лешка не видел. Она наклонила голову. Из аптечки она достала стеклянный пузырек, свинтила с него пробку.

– Не будьте таким самонадеянным. Я хочу прижечь вашу рану перекисью водорода. Будет очень больно.

Лешка вздохнул, чувствуя себя обреченным терпеть мучения. Нечего было подставляться тому гаду. А теперь – терпи.

– Я готов, – сказал он и на всякий случай покрепче стиснул зубы. И все-таки не сдержался, громко застонал, чуть не отматерив свою врачевательницу.

Перед глазами будто все вспыхнуло огнем. Вспыхнуло и погасло. И только тихий, успокаивающий голос Надежды Павловны:

– Ничего, ничего. Сейчас болеть не будет.

Лешка наклонил голову, посмотрел, чего она там делает.

Надежда Павловна старательно накладывала на рану тампоны, пропитанные какой-то мазью, и приклеивала их к телу пластырем.

– Пластырь надежней. Повязка может соскочить, – объяснила она, подняла голову и увидела: глаза у Лешки блестят, и смотрит он не на рану, а на ее неприкрытые груди, видневшиеся из халата.

Она густо покраснела, поправив халат, сказала как будто с обидой и в то же время стыдливо:

– Можете одеться.

Она хотела выйти из ванной, но Лешка взял ее за руку.

Надежда Павловна покраснела еще больше. И голос чуть задрожал:

– Алексей, вы делаете что-то не то.

– Спасибо вам, – тихо произнес Лешка, чувствуя острое желание обнять ее и поцеловать. Даже про боль забыл. Руки тянутся к ней, к ее плечам.

– Не надо, – проговорила она едва ли не шепотом, но Лешка воспринял эти ее слова как тщательно скрываемое желание близости. Уже стал обнимать ее, и вдруг звонок в дверь.

Она вздрогнула, отошла от него.

– Вы кого-нибудь ждете? – спросил Лешка, подозревая, что скорее всего это менты по его душу. Но они не могут знать, где он. И не узнают, если она его не выдаст.

– Нет. Не жду никого. Сама не понимаю, кто это. Надо посмотреть.

Она хотела подойти к двери, но Лешка остановил ее.

– Оставайтесь здесь. Я сам гляну.

Он тихо проскользнул в прихожую.