И все же надо отдать ему должное. Он мог позволить себе разозлиться и заварить такую бататовую кашу, что я сто лет бы не отмылась. Краденые сюибаны мерещились бы мне на каждом шагу.

Вместо этого я вышла на улицу со слегка помятым букетом апельсиновых цветов, керамическим сосудом в рюкзаке и загадочной таблеткой госпожи Коды, завернутой в салфетку. Добавьте к этому список учителей школы, приятно хрустевший в моем кармане. К тому же предстоящий вечер в компании Такео и господина Исиды обещал быть занятным. Детские радостные крики и велосипедные звонки отвлекли меня от раздумий, когда полчаса спустя я сворачивала на свою улицу в Янаке. Решив, что сейчас увижу крошек на трехколесных машинках, я не посторонилась, и тут на меня вылетели две девицы лет по пятнадцать на тяжелых горных велосипедах, едва не сбив меня с ног. Ну да, я же в Японии. Здесь девушки щебечут и лепечут как дети, до тех пор пока это не становится смешным. Западные же дети хотят вырасти как можно быстрее, взять хотя бы надутого сынишку Лили Брэйтуэйт.

Зайдя в квартиру, я почувствовала запах чистящего средства. Очевидно, тетя Норие недавно наводила порядок. Самой ее дома не было. Включив автоответчик в надежде обнаружить ее сообщение, я услышала два других: от родителей, интересующихся моим здоровьем, и — вот неожиданность — от Хью Глендиннинга. Он увидел в какой-то газете фотографию цветущей вишни и вспомнил о Японии и обо мне. «Слишком поздно, дорогой», — подумала я, стирая его голос с пленки.

Я позвонила господину Исиде, назначив ему свидание в чайной, а потом позвонила кузену Тому. Том сказал, что слышал о «Нолвадексе», но узнает поподробнее, полистав фармацевтический справочник.

Разочарованная, я повесила трубку. Я ожидала, что он немедленно назовет мне степень токсичности и все такое прочее. Поглядев на татами, по которому недавно прошлись пылесосом, я заметила бумагу рядом с дверью. Тетя Норие не пропустила бы такого безобразия, значит, она очутилась здесь после ее ухода. Бумага оказалась конвертом, сложенным вдвое. Внутри лежал листок со знакомым узором из вишневых лепестков и текстом в три строки, написанным, как и в прошлый раз, на хирагана.

Я зажмурилась и представила девушку, споткнувшуюся под порывом резкого весеннего ветра, раздраженно поднимающуюся на ноги, поправляющую волосы. Но это ли имел в виду тот, кто послал мне хайку? Текст показался мне двусмысленным, как и тот, что был прислан до него.

«Красотку толкнув». Звучит угрожающе. Хорошо бы сравнить этот листочек с тем, что прислали раньше. Хотя и так ясно, что корреспондент один и тот же. Я зашла на кухню и подняла крышку маленького погребка-юкасита, в котором оставила первое письмо, прикрыв его коробкой бельгийского шоколада. Отодвинув коробку, я недоуменно уставилась на дно ящика для продуктов. Ящик был начисто вымыт, жирные пятна исчезли, а с ними и конверт со стишком про «опьяненную».

Черт бы побрал мою тетку. Тоже мне гений чистоты. Я сунула листочек с хайку в карман плаща — единственное безопасное место в этом доме, судя по всему, и вышла на улицу. Я брела куда-то, почти бессознательно, по дороге, ведущей через кладбище Янаки, обсаженной вишневыми деревьями, по длинной дороге к моему любимому храму.

Небо наливалось дождем, но мне не хотелось заходить внутрь. Правда, мой спокойный садик возле храмовых ворот выглядел сегодня из рук вон плохо. Пожухлые вишневые лепестки, пустые бутылки из-под саке, пластиковые коробки из-под суши. Я присела на скамейку, вынула бумажки из кармана плаща и развернула. Первой оказалась записка с хайку, второй — листовка группы «Народ против цветов-убийц», которую сунул мне Че возле универмага «Мицутан», напечатанная на трех языках, причем английский вариант был на редкость убедителен.

Колумбия — второй по величине мировой поставщик живых цветов, государство, где на плантациях работают в основном молодые женщины.