Габриель решил, что настало время договориться с Шамроном о новой личной встрече в Париже.

Он встретил Шамрона на следующее утро в парижской чайной на рю Моффет. Шамрон оплатил чек, после чего они медленным шагом двинулись по улице, минуя рынки, магазинчики и лавочки мелких торговцев.

— Я хочу вывести Жаклин из дела, — сказал Габриель.

Шамрон остановился у прилавка с фруктами, взял апельсин, со всех сторон его осмотрел и, аккуратно положив на место, сказал:

— И ты вытащил меня в Париж только для того, чтобы сообщить эту глупость?

— Я кожей чувствую: что-то пошло не так. Вот и хочу вывести ее из дела, пока не стало слишком поздно.

— Нет никаких признаков того, что она раскрыта, поэтому мой ответ — «нет». — Шамрон внимательно посмотрел на Габриеля и добавил: — Почему у тебя такая мрачная физиономия, Габриель? Ты что, слушаешь эти пленки, прежде чем переслать их мне?

— Конечно, слушаю.

— А если слушаешь, неужели не понимаешь, что происходит? Что, по-твоему, могут означать эти бесконечные лекции о страданиях палестинцев и жестокости израильтян? А экскурсы в историю палестинской поэзии? Весь этот цитируемый им чертов фольклор, повествующий о том, сколь прекрасна была жизнь в Палестине до прихода евреев?

— Ну а ты что по этому поводу думаешь?

— Я думаю, что этот парень или влюблен в нее, или у него на уме что-то еще.

— Меня это самое «что-то еще» больше всего беспокоит.

— А тебе не приходило в голову, что Юсеф думает о ней не просто как о красивой женщине? Что он считает ее сильной, яркой личностью, которая могла бы принести большую пользу Тарику и его организации?

— Я думал об этом, но считаю, что Жаклин к такого рода специальной операции не готова — да и мы, честно говоря, тоже.

— Значит, ты хочешь прикрыть лавочку и предложить всем разъезжаться по домам?

— Нет, я только хочу снять Жаклин с операции.

— И что, по-твоему, произойдет потом? А вот что: Юсеф разнервничается, начнет подозревать ее во всех тяжких и даже, возможно, зачистит после ее ухода свою квартиру. Если он парень методичный и дисциплинированный, то он выбросит к чертовой матери всю свою домашнюю электронику, а вместе с ней и твои «жучки».

— Если мы выведем ее из дела по-умному, Юсеф ничего не заподозрит. Кроме того, когда я договаривался с Жаклин о работе, я пообещал ей, что эта операция много времени у нее не отнимет. Как ты знаешь, у нее есть и другие заботы.

— Нет у нее никаких забот важнее, чем эта! В конце концов, заплати ей по максимуму, выдай сверхурочные... Короче говоря, она останется, Габриель. И закончим на этом дискуссию.

— Если она останется, то уйду я.

— Ну и проваливай! — гаркнул Шамрон. — Отправляйся в свой Корнуолл и води кисточкой по картине Вичеллио. А сюда я пришлю какого-нибудь стоящего парня, который возьмет это дело в свои руки.

— Я эту женщину в твоих лапах не оставлю.

Шамрон решил, что пора идти на мировую.

— Ты, мальчик, слишком долго работал без выходных и неважно выглядишь. Не думай, я не забыл, как это бывает. Выброси ты этого Юсефа из головы хотя бы на несколько часов. Никуда он не денется. Съезди куда-нибудь, развейся. Прочисти мозги. Мне нужно, чтобы ты был в форме.

На обратном пути в Лондон Габриель зашел в поезде в туалет, заперся на замок и некоторое время стоял перед зеркалом, рассматривая свое лицо. Картина была удручающая. Под глазами у него залегли черные тени, скулы заострились, а в уголках рта появились горькие складки.

«Я не забыл, как это бывает».