«Я не забыл, как это бывает». Так, кажется, сказал Шамрон?

Он тоже об этом не забыл. После завершения операции по уничтожению боевиков из организации «Черный сентябрь» у всех агентов было изрядно подорвано здоровье. Кое у кого возникли проблемы с сердцем, практически у всех поднялось кровяное давление, многие страдали от нервной экземы и хронических простуд. Больше всех досталось киллерам. После акции в Риме у Габриеля началась бессонница. Стоило ему только прилечь, как в ушах у него оживали звуки выстрелов, разрывавших плоть и крошивших кости, а перед мысленным взором представало вытекавшее из разбитой бутылки вино, смешивавшееся на мраморном полу с кровью. Шамрон нашел для него в Париже врача — одного из своих сайаним, добровольных помощников, — который прописал ему сильные транквилизаторы. Не прошло и недели, как Габриель основательно на них подсел.

Из-за этих пилюль, а также из-за снедавшего его стресса Габриель стал выглядеть много старше своих лет. Кожа потеряла былую эластичность и стала сухой и жесткой, уголки рта опустились, а глаза словно подернулись пеплом. Черные прежде волосы поседели на висках, и хотя ему исполнилось всего двадцать два, ему можно было дать сорок. Когда он вернулся домой, Лия едва его узнала. После того, как они кончили заниматься любовью, она сказала, что у нее было ощущение, будто она спала с другим человеком — не с его, Габриеля, постаревшей копией, но с совершенным незнакомцем.

Он плеснул себе на лицо холодной воды, тщательно вытерся бумажным полотенцем и еще раз взглянул на свое отражение. В его чертах отпечатались вехи того жизненного пути, который привел его в конце концов в туалетную комнату следовавшего в Лондон поезда. Если бы не Гитлер и не холокост, его родители вряд ли согласились бы переехать из Европы в пыльный сельскохозяйственный поселок в Израильской долине. До Второй мировой войны его отец, эссеист и историк, жил в Мюнхене, мать же была родом из Праги, где писала картины и считалась многообещающей художницей. Ни мать, ни отец так до конца и не восприняли сионистских идей коллективизма и необходимости физического труда. К Габриелю родители относились скорее как к взрослому, нежели ребенку. Считалось, что и заботиться о себе, и развлекаться он должен по возможности сам. Его первые детские воспоминания были связаны с их маленькой двухкомнатной квартиркой в кибуце, где отец сидел в кресле и читал, мать стояла у мольберта с кистью, а он, Габриель, ползал между ними по полу, возводя игрушечные строения из деревянных кубиков и блоков.

Его родители не любили иврит, поэтому, оставаясь одни, говорили на европейских языках: немецком, французском, чешском, русском и идише. Постепенно Габриель все эти языки освоил. Позже он освоил иврит и арабский. От отца он унаследовал безупречную память, а от матери — стоическое терпение и внимание к деталям. Неприятие родителями всех форм коллективизма взрастили в нем высокомерие и стремление к обособленности, а их светский агностицизм приучил его относиться с равнодушием к таким нравственным категориям, как традиционная еврейская мораль и этика. Он предпочитал одинокие прогулки футболу, а чтение — сельскохозяйственным работам. У него был почти патологический страх замарать руки. А еще у него было множество тайн и секретов. Один из его учителей характеризовал его как «холодного бесчувственного эгоиста с блестящими способностями». Когда Ари Шамрон, начинавший свою тайную войну с арабскими террористами, отправился в поездку по израильским городам и весям на розыски подходящих для такого дела рекрутов, он встретил в деревенской школе в Израильской долине мальчика, который, подобно своему небесному патрону архангелу Гавриилу, в чью честь он был назван, обладал почти сверхъестественными способностями к языкам. Кроме того, у мальчика было терпение царя Соломона, но особенно ценной представлялась Шамрону его эмоциональная холодность прирожденного убийцы.