— Я бы хотела, чтобы ты не заставлял меня этого делать.

— Это займет у тебя всего несколько дней. А когда ты вернешься, мы снова будем вместе.

— Мне бы хотелось в это верить, но не получается.

Юсеф снова ее поцеловал и посмотрел в глаза.

— Я бы не стал этого говорить, если бы так не думал. Иди спать. Отдохни хоть немного.

Она пошла в спальню. Включать свет она не стала, так как ей не хотелось видеть окружавшее убожество. Подцепив застилавшее матрас одеяло, она поднесла его край к лицу и понюхала. Постельное белье было свежее. При всем том она решила спать, не раздеваясь. Разместившись на матрасе, она свернула подушку так, чтобы та соприкасалась только с волосами и не касалась кожи лица и шеи. Туфли она тоже снимать не стала. Выкурила сигарету, чтобы приглушить запах дезинфекции, подумала о Габриеле, о балетной школе, которую хотела открыть в Вальбоне. Некоторое время она вслушивалась в доносившиеся до нее звуки: рев реактивного лайнера, громыхание поезда, звонкие удары по мячу и азартные крики футболистов. На стене спальни метались сполохи света с улицы и дергались, подобно марионеткам, черные тени игроков.

Потом она услышала тихий голос Юсефа, говорившего с кем-то по телефону, но разобрать, о чем он говорил, не смогла. Но ей, признаться, было на это наплевать. Перед тем, как она забылась беспокойным сном, ей пришла в голову мысль, что Юсефу, ее палестинскому любовнику, жить осталось не так уж много.

Ишервуд приоткрыл на несколько дюймов дверь своей квартиры в Онслоу-Гарденс и глянул через цепочку на Габриеля.

— Ты имеешь представление, который час? — сказал он. Потом, сняв цепочку, добавил: — Входи скорее, если не хочешь, чтобы мы оба заболели пневмонией.

Ишервуд был в пижаме из тонкого хлопка, кожаных домашних туфлях и шелковом халате. Проводив Габриеля в гостиную, он скрылся на кухне. Через несколько минут он вышел оттуда и принес кофейник и две кружки.

— Надеюсь, ты пьешь черный кофе? Боюсь, молоко, которое стоит в холодильнике, было куплено еще во времена правительства Тэтчер.

— Черный подойдет как нельзя лучше.

— Итак, Габриель, любовь моя, что привело тебя сюда в... — Тут он сделал паузу, посмотрел на часы и поморщился. — О Господи! В два сорок пять утра?..

— Похоже, ты теряешь Доминик...

— Я догадался об этом, как только Ари Шамрон вплыл в мою галерею подобно облаку отравляющего газа. Ну и куда она отсюда отправится? В Ливан? В Ливию? В Иран? Как, кстати сказать, ее настоящее имя?

Габриель медленно, маленькими глотками пил кофе и молчал.

— Ужас как не хочется, чтобы она уходила. Эта девушка... хм... настоящий ангел. Да и секретаршей стала неплохой — как только разобралась, что к чему.

— Боюсь, назад она не вернется.

— Секретарши ко мне обычно не возвращаются. Что-то во мне есть такое, что отпугивает женщин. И так было всегда.

— Я слышал, что переговоры относительно продажи твоей галереи Оливеру Димблби находятся в финальной стадии?

— Какие могут быть переговоры, когда человек вынужден соглашаться со всем, что ему предлагают?

— Не делай этого. Не продавай галерею.

— И ты еще смеешь давать мне наставления? Я не был бы в таком отчаянном положении, если бы не ты и твой друг герр Хеллер.

— Операция может закончиться раньше, чем мы ожидали.

— И что же?

— А то, что я снова смогу работать над твоим Вичеллио.

— Сомневаюсь, что тебе даже при всем желании удастся уложиться в отпущенные мне судьбой ничтожные сроки. Нынче я официально объявлен банкротом, по причине чего и веду, как ты изволил выразиться, переговоры с Оливером Димблби.