— Откуда ты знаешь, что это был Тарик?

— А ты о девушке-американке ничего не слышал? О той, которую он использовал, как прикрытие, на чьей квартире жил и которую потом пристрелил, не моргнув глазом? Тарик любит женщин. Плохо то, что конец у всех его женщин один — смерть.

— Мертвая американка, говоришь? И это все, что у тебя есть?

Шамрон рассказал ему о видеопленке, об официанте, который звонил из музея по мобильнику за минуту до того, как посол и его супруга сели в машину.

— Официанта зовут Мохаммед Азис. В компании, которая нанимала его на работу, он выдавал себя за алжирца. Но он не официант и не алжирец. Согласно нашим данным, он работает в организации Тарика вот уже десять лет. В операциях, которые проводит Тарик, он на вторых ролях — находится, так сказать, на подхвате.

Когда девушка со звенящими браслетами на руках подошла к их столику, чтобы долить в чайник кипятку, Шамрон замолчал. Потом, проводив ее глазами, спросил:

— У тебя женщина-то есть? — Шамрон любил задавать вопросы, касавшиеся личной жизни сотрудников, и никакого смущения при этом не испытывал. О своих людях он должен был знать все.

Габриель покачал головой и занялся исследованием плескавшегося в чашке напитка. Молоко на дне, заварка на поверхности — типичный чай по-английски. Шамрон положил себе в чашку три куска сахару, быстро размешал и продолжил расспросы.

— Неужели ты так и не обзавелся любовницей? Какой-нибудь вдовушкой, которую ты вечерами катаешь на лодке?

— Я женщин на своей лодке не катаю. Только Пиила.

— Ах да, Пиил. Твой сторож...

— Да, мой сторож.

— А можно ли мне поинтересоваться, почему у тебя нет подруги?

— Нельзя.

Шамрон нахмурился. Раньше он знал о личной жизни Габриеля все.

— А как тебе эта девушка? — Шамрон кивком головы указал на официантку. — Она с тебя просто глаз не сводит. Не интересуешься, нет?

— Она еще ребенок, — сказал Габриель.

— Это ты у нас ребенок. Самый настоящий.

— Да мне скоро стукнет пятьдесят.

— А выглядишь на сорок.

— Это потому, что я больше на тебя не работаю.

Шамрон стер салфеткой с губ жир от омлета.

— Может, ты не обзаводишься женщиной, потому что боишься, что Тарик ее тоже убьет?

Габриель вздрогнул, как если бы у него над ухом прозвучал выстрел.

— Если ты поможешь мне разобраться с Тариком, тогда, возможно, ты простишь себе то, что произошло в Вене. Я знаю, что ты винишь за это себя, Габриель. Если бы не тунисское дело, Лия и Дэни никогда бы не оказались в Вене.

— Заткнись...

— Возможно, если ты поможешь мне прикончить Тарика, тень Лии оставит наконец тебя в покое и ты снова сможешь зажить нормальной жизнью.

Габриель поднялся с места, швырнул на стол измятую десятифунтовую купюру и вышел из заведения. Шамрон, виновато улыбнувшись официантке, не спеша последовал за ним.

Внизу, у подножия скал, находился небольшой, покрытый сероватым песком пляж с заброшенной спасательной станцией. Из-за туч вышла яркая луна, сея серебристый свет на волновавшуюся поверхность моря. Габриель, засунув руки в карманы, смотрел на море и вспоминал Вену. В частности, день перед взрывом, когда они с Лией в последний раз занимались любовью. Это был последний раз, когда он занимался любовью с кем-либо... Помнится, Лия тогда настояла, чтобы они не опускали шторы, хотя окна спальни выходили на двор и дом напротив, и Габриель не сомневался, что соседи за ними подглядывают.