— В оружейные лавки лишние пойдут, — пожал плечами Куликов.

— А они возьмут столько? Я ведь специально узнавал. Наган стоит, как бельгийский пистолет, даже больше. А на те мода. Вот и лежат в лавках наши револьверы — редко кто берет.

— Тогда лучше сделать пистолет, — предложил офицер.

— Это надо производство перестраивать: закупать станки, прессы, переучивать мастеровых. Казна даст денег?

— Сомневаюсь, — вздохнул Куликов.

— А теперь представьте: в лавке появился револьвер, ни в чем не уступающий пистолету. С легким спуском и зарядкой, прикладистый и надежный. Если правильно дать рекламу, станут покупать. А у нас цех с опытными мастеровыми и отлаженный процесс. Будет прибыль у завода.

— Ну, а как не станут брать? — хмыкнул Рогов.

— Сделать сотню-другую револьверов для начала. Посмотреть на спрос. Деньги небольшие. Завод убытка не заметит.

— Рискнем, Михаил? — спросил Куликов Рогова.

— Можно, — кивнул тот головой. — Сколько времени просишь? — посмотрел на Федора.

— Месяц.

— Новый револьвер за месяц? — поразился Рогов.

— А чего там хитрого? — пожал Федор плечами. — Ствол, рамка, барабан и курок с пружиной. Пистолет сложнее.

— Ладно, — согласился Рогов. — Месяц дам.

— А я обеспечу заготовками, — поддержал Куликов. — Федор прав: размахнулись широко. Револьверов можем выпускать тысячи. Жалко будет прекращать. И мастеровых увольнять не хочется — как понадобятся, не найдешь…

— Господа! — обиженно прервала их Куликова. — Вы совсем забыли про дам. О делах своих на заводе поговорите.

— Молчу, дорогая! — повинился Куликов. — Сейчас кликну официанта. Пусть несет вино и балык. А то я что-то проголодался.

Он захохотал. Конец вечера прошел весело. Штабс-капитаны вспоминали обучение в Михайловском училище, как познакомились с будущими женами. Было видно, что говорено о сем не раз, но офицерам это доставляло удовольствие. К разговору подключились дамы, вспомнили о детях. У Куликова подрастали девочки-погодки, у Рогова — сын. Офицеры в шутку спорили, кого из дочерей Куликова он со временем выберет, жены смеялись и вставляли свои замечания. Милая, семейная атмосфера. На прощанье Федора пригласили, не чинясь, заходить в гости, тем все и завершилось. Офицеры с женами отбыли на коляске, Федор отправился к себе пешком — после ресторанной духоты захотелось освежиться. Он шел, вспоминая вечер, и улыбался. Друг молчал. Наконец, Федор спохватился и позвал его:

— Ты где? — спросил тревожно.

— Здесь, — сдавленно отозвался Друг.

— Почему молчишь?

— Да хреново мне, — раздалось в голове. — Отчего-то накатило. Ресторан, друзья с женами, шампанское и коньяк. Погоны, ордена… Все молодые, полные надежд. И я точно так же пел, заплатив лабухам четвертной — за меньшее к инструменту не пустили. Для нее пел.

— Жены?

— Не помню, Федя. Была там со мной женщина, а вот кто она — потерялось. Помню лишь, что любил ее очень. Так, что сердце защемило, когда вспомнил. И такая вдруг тоска! Что-то с этой женщиной случилось — умерла или ушла к другому.