|
Что творится у нас в Туле? Отчего по городу разгуливают грабители, нападают на дам, а полиция этого не видит? А найдется вдруг защитник, так его тащат в тюрьму. Что, не курсе? Ну, так слушай!.. — он пересказал услышанную от мастерового историю. — Этот Кошкин, чтоб ты знал, — добавил генерал, — прирожденный изобретатель. Револьверы новые придумал, да, те самые. Ныне пулемет изобретает, и работа у него идет. Государственное дело, а твои архаровцы его — в тюрьму. Тут изменой пахнет, умышлением супротив империи. Не хотелось бы писать об этом государю… Да, конечно, разберись, и особо с этим Хохряковым. Неприятно слышать от людей, что полиция у него в кармане. С каких пор в Туле верховодят купцы? К дочкам офицеров пристают, содержанками их иметь желают. Подчиненные мои ропщут, у них тоже дочки есть. Не приструнишь подлеца, разберутся сами, но тогда жди беды. Великим скандалом обернется, на всю Россию прогремим. Спасибо, жду.
Генерал положил трубку на аппарат и усмехнулся.
* * * Хохряков переступил порог кабинета фон Вернера и поклонился. — Здравия желаю, ваше высокоблагородие! Ответом стало ледяное молчание. Полицмейстер смотрел на него гадливо, как на вошь. Купец поежился. — А скажи мне, Хохряков, — начал полицмейстер, — с чего в Туле говорят, что полиция у тебя в кармане? Кто пустил сей слух? Уж не ты ли? — Что вы, ваше высокоблагородие! — воскликнул Хохряков и облился потом. — Нет, не я. Как же можно? — Утверждают же, что ты. Дескать похвалялся в ресторане, что полиция теперь твоя. Что ей скажешь, то и сделает. Многие слыхали. — То поклеп! — поспешил купец. — Злые языки. Люд у нас завистливый, ваше высокоблагородие, любит оболгать. Мои капиталы разум застят. — А ты, значит, аки херувим. Дочь офицера Соколова в содержанки звал не ты, а другой некто. Отказала, подручных подослал. Ограбьте сироту, поголодает — прибежит. Повезло, человек мимо шел, вступился за девицу. А твои с ножами на него кинулись. Пули их угомонили, ну, а ты что сделал, Хохряков? Написал жалобу в полицию, возведя напраслину на достойного гражданина. Дескать, ни за что в твоих людей стрелял. Так ведь? — Ваше высокоблагородие… — Ма-алчать! — рявкнул полицмейстер. — Похотливая скотина! Чего ты возомнил о себе, орясина?! Что в моем городе можешь вытворять, чего пожелаешь? Ну, так я окорочу. В каторгу пойдешь, Забайкальскую дорогу строить! Там живо вразумят. — Ваше высокоблагородие! — купец рухнул на колени. — Не губите! Дети малые… — Детишек своих вспомнил! — фыркнул полицмейстер. — А помнил ли про них, когда честную девицу к блуду принуждал? Лучше бы узнал прежде, на кого клепать намерился. То изобретатель, коего вся Россия знает. Государь его револьверы при себе держит. Ныне новое оружие создает, а ты его — в тюрьму. Это, Хохряков, государственной изменой пахнет, пособничеством врагам империи! Можешь виселицей кончить, коли следователь это выяснит. А уж он-то постарается. — Ваше высокоблагородие, умоляю! — Хохряков бухнул лбом в пол. — Не губите! Ничего не пожалею! Соколовой, господину этому за обиду заплачу. На коленях буду умолять простить меня, окаянного. На приют пожертвую, в богадельни денег отнесу. Каждый год вспомоществование выделять им стану. Вот вам крест! — он размашисто перекрестился. — Ишь, мурло купеческое! — покрутил головой фон Вернер. — О деньгах заговорил. Откупиться хочешь? Да меня генерал как мальчишку отчитал. Дескать, что у тебя в городе творится? Почему купцы волю взяли, непотребное творят? — Ваше высокоблагородие! — Хохряков вновь впечатал лоб в пол. |
