|
— Простите неразумного! Умом оскудел, покарал мя Господь за мысли срамные…
— Оно и видно, — буркнул полицмейстер. — Ладно, Хохряков, сердце у меня доброе, пожалею твоих деток. Как им жить, когда родителя повесят? Значит, так. Богадельням и приюту денег дашь. Не скупись, тряхни мошной. Соколовой и изобретателю за обиду тоже заплати.
— Сколько? — поспешил купец.
— Сколько скажут. Не криви рожу! Сотней не отделаешься, тут и тысячи не хватит. Люди благородные, достойные. Поскупишься, не простят — не обессудь. Дам делу ход.
— Понял, ваше высокоблагородие! — купец встал и поклонился. — Благодарствую за добро. Век помнить буду.
— Ступай! — махнул рукой фон Вернер. — Не забудь принести бумаги от обиженных тобой людей. Что претензий не имеют.
Хохряков еще раз поклонился и, пятясь, выскочил из кабинета. Если б смог заглянуть сюда мгновением спустя, то очень удивился. Полицмейстер хохотал.
* * *
Подойдя к дому, Федор увидел стоящий у парадного подъезда экипаж. Не извозчичью пролетку, а богато отделанную коляску, запряженную парой гнедых. Рядом с ней топтался городовой Коновалов. Разглядев Федора, устремился навстречу.
— Доброго здоровьичка, господин Кошкин!
— Здравствуйте, Никанор Кузьмич, — ответил Федор. — Вы ко мне?
— Точно так, — подтвердил городовой. — Тут с вами побеседовать желают.
— Кто?
— Купец Хохряков.
— Не желаю его видеть.
— Федор Иванович, — вздохнул городовой. — Попрошу: уважьте. Оне повиниться хочут и прощения просить. За обиду денег обещают.
— Ладно, — согласился Федор. — Пусть идет ко мне.
Он вошел в подъезд, кивнул Климу и направился к своей квартире. Отпер дверь. Едва успел снять пальто с котелком и повесить их в шкафу, как в снаружи постучали.
— Войдите! — разрешил Федор.
В комнату ступил высокий пузатый господин в шерстяном пальто и цилиндре. Глянул на Федора и, обведя комнату цепким взглядом, нехотя кивнул.
— Купец первой гильдии Хохряков Онуфрий Каллистратович, — сказал густым басом. — Добрый вечер.
— Наградил же бог имечком! — хмыкнул в голове Друг. — Ну, и рожа!
Физиономия купца и впрямь не вызывала симпатии. Круглое обрюзгшее лицо с толстыми брылями щек, маленькими глазками и носом-картошкой. Бороды Хохряков не носил — и зря. Может, смотрелся бы лучше.
— Чем обязан, господин Хохряков? — холодно спросил Федор.
Купец сморщился.
— Повиниться перед вами хочу, господин Кошкин, — сказал нехотя. — Я напраслину на вас возвел — бес попутал. Только вы не сумлевайтесь: ту бумагу из полиции я забрал. Изорвал и выбросил.
Он умолк.
— Все? — в голосе Федора звучал лед.
— Прощения просим, — выдавил купец.
— Вот как, значит? — хмыкнул Федор. — Человека оболгал, под каторгу подвести хотел, а тут повинился — и спокоен? Нет уж, Хохряков! Я это дело не оставлю. Государю, коли нужно, напишу.
— Будет он читать! — ухмыльнулся купец.
Федор повернулся к столу. Лежавший на нем нож взмыл в воздух и, подлетев к лицу Хохрякова, замер, нацелившись острием в глаз. Купец побледнел и сделал шаг назад. Нож последовал за ним и повис в прежней позиции.
— Стой на месте, хам! — рявкнул Федор. — Глазик выколю. |