« — Отец… вставай, отец… — шептал мальчик. — хватит притворяться… отец.»

Когда-то Ардан уже слышал осколок имени древней реки, помнившей времена, когда на её берегах еще не появились первые поселенцы. Ей тогда звали совсем иначе. «Ньюва» — имя, которым наделили её люди. Галесские люди.

Река помнила их. Помнила, как они кормились её недрами. Как спасались от жары в её вечно ледяных брызгах. Как забирали часть её в свои дома, чтобы утолить жажду. Она помнила, как давала им жизнь. Помнила и как забирала её в сезоны, когда стремилась выйти из берегов и окутать холодными, черными объятьями все, куда могла дотянуться.

Не потому, что не любила людей или хотела их уничтожить. Нет. Это же река. У неё нет эмоций. Нет мотивов. Целей. Стремлений. Она просто есть. Была. Будет. Всегда. Почти всегда. Когда-то она была морем, прежде — океаном, а затем исчезнет, когда увянет последний цветок и мир окутает безжизненная пустыня. Но до этого пройдут миллиарды лет. Так что тогда ей, реке, помнившей, как мир рождался из огня уснувших вулканов, какие-то незаметные вспышки чужих жизней.

И все же, она помнила их. Помнила почти каждого из них. Помнила их слова, песни, помнила как качала на руках их лодки и корабли. Помнила, как на её ледяных покровах проливалась кровь. Помнила, как горели города. Помнила плач и слезы. Помнила смех и радость. Помнила её людей. Своих людей.

Помнила Галесский народ.

И во всплеске черных вод, сомкнувшихся над головами плачущих ребенка и испуганной женщины, Ардан услышал ярость засыпающей перед зимой реки. И он позволил себе потеряться в этой ярости, а из эха гремящих недр он различил осколок Имени. Куда больший, нежели услышал в прошлый раз.

Он сжал Ардана железными тисками. Давил, давил, давил на плечи, пока не проник так глубоко, что на мгновение Ардан не смог отличить ярость реки от своей собственной. Не смог отличить реку от самого себя. Пусть и крупный, но все еще осколок её Имени оказался больше, чем весь Ардан. А тот, простой Говорящий, не умел защищать свое Имя от чужого. Он даже не знал, что это нужно делать. Не знал, что услышав, единожды, чужое имя, ты даешь ему возможность услышать твое собственное. Это как дверь, которую можно открыть в обе стороны.

Он не знал всего этого еще мгновение назад. Но знал теперь. Правда теперь, как это часто бывало, оказалось слишком поздно.

Ньюва позвала его Имя и Ардан исчез среди чужой, бесконечной и неподвластной ему мощи. Он утонул в черных водах, не помня ни кто он такой, ни что вокруг него.

* * *

Милар так и не успел добежать до парапета. Его остановил ветер. Капитан уже давно жил в столице и ни раз и не два видел Неделю Штормов, когда Метрополия содрогалась от затяжной грозы.

Но то, что обрушилось на набережную оказалось совсем другим ветром. То, что приходилось в Метрополии Неделей Штормов могло сорвать плохо закрепленный навес, выгнуть в противоположную сторону зонтик или же сбросить с ног слабого, усталого старичка.

А этот ветер… он прижал Милара к земле, заставив того прикрыть лицо руками. Когда же напор схлынул, то капитан внезапно услышал грохот. Он чем-то напоминал одновременно удар грома или разрыв артиллерийского снаряда в паре метров от окопа. Звук, который порой заставлял капитана вскакивать посреди ночи.

Он надеялся, что в последние годы почти забыл его. Но нет. Ньюва напомнила ему. Напомнила внезапно вздыбившимися белой пеной водами. Напомнила почерневшими просторами и тем, как задрожала земля под его ногами.

Только-только исчезнувшие в непроглядной толще ребенок с женщиной внезапно взмыли в воздух. Их поддерживали потоки черной воды, сформировавшие бережные длани, нежно опустившие перепуганных и мокрых бедолаг на камни набережной.

И Милар был бы рад, если бы на этом все и закончилось.