Криста прочла это через плечо Роба. Ей с трудом верилось в заносчивость незнакомца. Она схватила грифель.

— А тебе знакомо слово «спасибо»? Его говорят обычно, если кто-то спас твою жизнь, — написала она сердито.

Он вырвал у нее грифель.

— Ты не спасла мою жизнь.

Он резко сунул ей грифель, меча молнии глазами.

— Ты что, такой большой дурак? — не сдавалась Криста.

Что-то щелкнуло внутри Питера Стайна. В течение последних двадцати лет в его жизни бывали порой ужасные моменты, но подобного он не мог и вспомнить. Всю свою жизнь он знал один факт, и этот факт проволакивал его через тяжелые времена и саботировал все хорошие. Питер Стайн знал, что он блестящий человек. Не просто умный. Не просто талантливый. Он гениальный. Так сказал «Пулитцер». Это подтверждали хором критики. Читатели, миллионы читателей подхватывали припев. Во время публичных выступлений толпы кричали об этом. И вот сейчас, на дне океана, женщина с телом, более красивым, чем у русалки Даррил Ханна, спрашивает его, не дурак ли он.

Он в ужасе уставился на грифельную надпись. Потом поднял глаза на свою спасительницу в гидрокостюме. Она глядела на него. Ждала от него ответа. То, что она хотела от него, были слова. Но он не мог отыскать слов. Они затерялись где-то в сумятице, возникшей в его блестящем мозгу. Это было дистилляцией ужаса за все годы, но в чем-то и похуже, потому что из всех людей эта девушка имела право так писать. Внутри него бурлила паника, сильней, чем в тот момент, когда он подумал, что умирает. На дне океана звезда американской литературы испытал творческую импотенцию.

И вот, наконец, он почувствовал благодатное движение в своих пальцах. Это не было литературой, за которую дают Нобелевскую премию. И едва ли материал, достойный «Пулитцера». Только самый фанатичный приверженец минимализма мог бы усмотреть в этом «большую литературу». Однако Питер Стайн испытал адское облегчение, когда смог нацарапать:

— Спасибо.

И теперь в его сознании осталось только одно слово. Бежать. Он согнул оба колена и оттолкнулся от дна, словно прыгнул на луну. На языке подводников это известно, как подъем в чрезвычайной ситуации, и Питер Стайн вспомнил, что нужно сделать странную вещь, которую требовала инструкция по подводному спорту. Когда ты поднимался на поверхность, давление воды уменьшалось, и воздух в твоих легких расширялся. И если не избавиться при подъеме от воздуха, ты рискуешь подняться с разорванными легкими. Выход состоял в выдохе во время подъема, а начинающих заставляли громко кричать под водой, чтобы их инструкторы могли слышать, что они выполняют этот маневр безопасности. И это совершенно подходило к его настроению.

Когда он стрелой помчался наверх, Криста совершенно отчетливо услышала необычайный шум, который он издал.

Наконец, Питер Стайн нашел превосходное выражение для своего унизительного испытания.

— Аааааааааааааа, — завизжал он.

Криста наблюдала, как он удаляется, ошарашенная интенсивностью их краткой встречи.

Роб яростно царапал на доске.

«Что за задница!»

— Ммммммммм, — промычала Криста, кивая головой. Однако, как ни странно, в душе она не могла согласиться с этим. И действительно, ее сердце вело себя необычно. Оно учащенно колотилось. Оно прыгало по всей грудной клетке. Поглядев вниз на доску, она не стала читать нелестный диагноз Роба по поводу характера незнакомца. Вместо этого она сконцентрировала свое внимание на единственном слове — «спасибо», том самом, которое ему было так трудно написать. Она уже позабыла про его безответственное поведение. Ей помнились лишь обжигающий огонь его глаз, его раненое плечо, отчаяние его торопливого бегства. Кто это был? Кем он мог быть? Из какого-такого персонального ада собрал он свой прощальный вопль обреченного? Ей хотелось знать.