Наконец он затих, и она улыбнулась ему, смахивая каплю пота.

— Лучше, чем церковь в воскресный день, правда? — сказала она.

18

Мери Уитни спускалась по лестнице. Внизу, в величественном холле ее дома, который был не совсем домом, ее гости глядели наверх, как это им и полагалось. Это называлось совершать церемонию входа, и она всегда хорошо ее исполняла. Приемы были вроде пастушеской работы. Ты могла направить овец туда или сюда, согнать их вместе в загон, обратить в паническое бегство, набить едой, остричь и, что не исключено, перерезать им глотки, чтобы увидеть цвет их хлынувшей крови. В эти минуты они жадно лакали шампанское и мартини в холле, наблюдая, как она спускается с высоты для встречи с ними. Потом последует церемония прижатия плоти к плоти и словесные турниры, сбор информации и макиавеллистические манипуляции, и только тогда овчарки в облике официантов направят их на балкон, где на них повеет первое дуновение пищи.

Рокот беседы затих, когда все устремили тусклые взоры на свою хозяйку. Это был Палм-Бич, и вот уже все васповские персонажи воспарили, словно осы, на волшебных крыльях превосходного питья.

Пышка и Брюс Сатк, на которых падет вина, если вечер окажется неудачным, маячили внизу у подножия лестницы.

— Все выглядит чудесно, дорогие мои, — пропела она, поравнявшись с ними. — Жаль только, что мы испортили все, пригласив таких жутких гостей.

— Они быстро становятся веселыми, — доложила Пышка. — Видимо, мы совершили ошибку, не расставив повсюду канапе.

— А уж это чушь, — заявила Мери. — Тогда они не захотят языков жаворонков и соте из верблюжьих ресниц либо какой-нибудь еще белиберды, которую ты запланировала им на обед. Гляди-ка, Брюс. Я знаю, что немного туповата, но не мог бы ты напомнить мне тему этой погребальной церемонии? Она не угадывается с первого взгляда.

Брюс восхищенно хихикнул, сраженный едким языком Уитни.

— Ламбада, дорогая моя. Лови звуки. Хватай заряд приторных испанских «экстрас», пьющих энергию толпы, как вампиры. Ожидай с жадным предвкушением жарких совокуплений кабаре.

Мери пристально оглядела помещение. Дюжина мускулистых испанцев кружилась и вертелась среди снисходительно и заинтересованно улыбавшихся палмбичцев, поражая позами и закручиваясь спиралью в согласии с латиноамериканскими музыкальными ритмами.

— Боже, — сказала Мери. — Так вот они где? Я надеюсь, что парамедики находятся поблизости. Сердца у большинства из тех, кто явился сюда, не бились учащенно уже много лет. Можно ожидать много несчастных случаев.

Она тряхнула головой и засмеялась. Мысль о смерти была такой успокаивающей. Разве могло быть что-нибудь более угнетающее, чем вечная жизнь?

— Пусть потолкаются тут немного, прежде чем мы покажем им жратву? — спросила Пышка.

— Дай собаке почуять кролика, — добавил Брюс.

— Это мой прием. Я устраиваю потеху, — сказала Мери Уитни. — Ваше дело декор. Кстати, о шутках, — добавила она зловеще. Внезапно она рванулась в толпу и схватила кого-то за рукав. Она действительно увидела кого-то, с кем хотела побеседовать.

— Питер, дорогой, это чудесно. Какое половое извращение с твоей стороны явиться ко мне на вечеринку. И все-таки я догадываюсь, как это там у вас, писателей. Вы скорее согласитесь на дорожно-транспортное происшествие, чем останетесь сидеть перед пустым листом бумаги.

Питер Стайн улыбнулся ей в ответ. Мери Уитни была единственной персоной в мире, которая могла вызвать у него улыбку, говоря о писательском бессилии. Она была, конечно, права. Приемы казались ему тяжкой работой, вроде рытья канавы, особенно если их устраивали на Палм-Бич, где интеллектуалы были вымирающим видом.