— О, Боже… — Это была молитва. Это было богохульство. Он глядел на ее грудь, словно перед ним был палач. В лунных лучах, на ее ладони, она лежала, необыкновенно красивая, как это и требовалось. Сосок торчал из тугой смуглой кожи, наполненный до предела ее страстью, и безупречные пропорции нарушались в тех местах, где она сжала ее пальцами. Она медленно встала, ее рост подчеркивался непринужденностью ее движений. Она развернула себя словно змея, невероятно красиво. Ее левая рука все еще держала грудь, а правая потянулась к подолу юбки и приподняла его на миллиметры, которые оказались решающими. Словно завороженные, его глаза последовали за ее рукой. Они безнадежно устремились на треугольник белых трусиков, четко выделявшихся на скульптурных бедрах Лайзы. Он сглотнул сухость во рту, его сердце забилось о ребра. За всю свою жизнь ему не доводилось видеть ничего прекраснее.

Она знала это. Это было все, что она знала, все, что она вообще знала. Никакое другое тело не могло сопротивляться ее воле. Такого не случалось никогда. И никогда не случится. Этот мальчик должен пасть так же, как падали остальные, однако было сладко, что он пытался бороться с ней. Более, чем сладко. Восхитительно! И она засмеялась от своей глупой мысли, потому что впервые за свою жизнь почувствовала благодарность к Богу.

Прикованные глаза Роба переместились на ее грудь. И снова он сглотнул. Они переместились назад, на трусики, бриллиантово-белые на коричневых бедрах. Тонкая, влажная линия пересекала их. Ее страсть была видна тоже. Дорогой Боже, дай мне силы…

Она приблизилась к нему. Он отступил на шаг назад. С мускулистой грацией кошки она спустила вниз трусы, перешагнула через них во время своего наступления. Они лежали там, на бледном деревянном полу павильона и стали для Роба белым флагом, когда он сдался на милость победителя. Он сглотнул. Она все еще держала юбку высоко поднятой, чтобы он видел сердце ее любви, поблескивающее в неверном свете. Она все еще держала грудь на ладони. Комбинация хрупкой красоты и похотливой страсти оказалась слишком сильной для его обороны. За его спиной находился твердый прямоугольник мраморного массажного стола. Перед ним тело самой красивой девушки на свете.

Она вдвинула свою ногу между его ног, навалилась на него, ее лицо улыбалось совсем рядом, дыхание овевало его лицо — как только посмел он отказаться от нее. Он оперся на холодную плиту. Она уже напоминала ему могильный камень для его благочестивых намерений, алтарь, на котором будет он принесен в жертву дьяволу. Лайза ударилась об него. Ее бедра плотно прижались к нему. Его жар восхитительно тонул в ее влажном жаре. Она протянула руку вниз и взяла его, направляя к уже скользкой коже ее бедра. Обеими руками она направляла его вверх, к ее твердому животу, вниз, к шелковистым волосам, нежно проводя им по бархатистым губам ее любви. И все время она не отрываясь глядела ему глубоко в глаза, чтобы он ни на миг не забыл, как она красива и как немыслимо сопротивляться ей.

— Ты сейчас будешь меня любить, — прошептала она. — Ты будешь сейчас это делать. — Говоря это, она поднялась на цыпочки и двумя руками направила его в то место, куда он стремился и которого ужасно боялся. Долгие секунды он стоял так, пульсируя о ее влажный жар, устроившись в мягких губах, охранявших вход. Он знал, что уже слишком поздно. Он знал, что это случится, но даже теперь он не мог не думать о чувстве вины и о взаимных обвинениях.