|
Не оглядываться! Прошлое мертво! Вперед! Черный коридор, ведущий в катакомбы печальных воспоминаний, следует наглухо занавесить траурным покрывалом и никогда больше не заглядывать туда. Не отступать, вообще не останавливаться!
Вперед! Вперед! Стать величественным и властным, как эти дубы! Но стоит ли? Можно ли изведать райское наслаждение и адские муки, а потом забыть о них? Тот, кто пережил рай на земле, не сгинет ли в пламени чистилища? А тоска? А горечь? Они клещами терзают изболевшуюся душу… Они не дадут забыть ничего и непременно замутят чистоту безмятежного покоя. От них спасенья нет. Сила воли и чувство долга — вот единственное, что может спасти. Так морфий помогает переносить боль. Судьба позволяет человеку пойти по прекрасной золотой дороге, сверкающей красками, озаренной сиянием, ступить в зачарованные края счастья, услышать шум ангельских крыл, самому пропеть благодатные гимны, неустанно звучащие в счастливой стране… Позволяет… Чтобы потом грубо вырвать его из чудесного сада и вернуть в серую обыденную жизнь — так пепел остается после золотого костра, казавшегося вечным… И благодатная песнь переходит в причитанья, поминания становятся лишь источником печали… Вальдемар вновь и вновь вспоминал свою жизнь, чувствуя, как разрывается его кровоточащее живое сердце. Он давно отринул юношеские мечтанья, угас пылавший некогда жар. Он стал неутомимым вечным тружеником, искавшим все новых мест для приложения сил, стремившимся к новым свершениям. Вместо счастья — груз дел… Сумрак опустился в чащобу, послышались шепотки и шорохи, распространявшиеся от дубов к их младшим собратьям. Деревья желали друг другу спокойной ночи погружаясь в сон. Словно под влиянием этого сонного вечернего бори мотанья, открылся траурный занавес, ведущий в мрачные катакомбы памяти, оттуда вылетела стайка белых голубков, закружились, трепеща крылышками, бел от розовым облачком окутав Михоровского. Воспоминания, серебряные пташки, окружили его. О, как прекрасны и чудесны воспоминания, уносящие, в страну сказок, воспоминания — клад, сокровищница; куда следует заглядывать в минуты сосредоточения духа, зорко следя, чтобы не нарушить, не разбить святую чистоту былых переживаний, их святость… Снежно-белые голуби кружили, касаясь клювика» запертой на все засовы души майората. Они пытались достичь сокровищницы и, взяв оттуда самоцветы, зажечь на небе прекрасную сияющую зарю, окутать ею Михоровского, омыть его разум, словно в источнике вечной жизни. И птичьи труды не пошли напрасно — сердце Вальдемара уже исполнилось нежности, он вот-вот готов был безраздельно отдаться во власть былых чувств. Всей душой он желал распахнуть златые врата волшебного сезама, чтобы рухнуть на его пороге в бессилии успокоения… Но грозный вихрь всколыхнул деревья, растрепал гривы дубов, скользнул ниже, шумя в кронах, свища в дуплах. Лес, минуту назад окутанный тишиной, теперь<sub>; </sub>шумел, бормотал, ворчал, а темная непроглядная ночь шла следом на подмогу вихрю, раскинув черные крыла над беспокойной чащобой. Отлетели испуганные голуби-воспоминания, дивные голоса оборвали искусительную песнь, златые врата захлопнулись с треском. Последние перышки воспоминаний, оброненные вспорхнувшими птицами, разлетелись во мраке. Вернулась суровая действительность, обернувшись шумящими кронами деревьев и шелестом издавших листьев. Большие капли дождя посыпались с небес, словно свинцовые шарики, барабаня по ветвям, как горошины, — все громче, все звучнее. Майорат тронул шпорами коня. Поехал по просеке и сторону Белочеркасс, измученный душевно прогулкой но темным катакомбам памяти. Позади остался черный, глухо шумящий бор, могучие дубы, гордые своей силой и величием. О дубы! Вы не знаете топора, и потому голос ваш горд. Шумите же громче, Волынские дубы! Никто не посмеет ранить вас острой сталью. |
