Именно эти выстрелы переломили настроение толпы в пользу майората. Ярость, граничащая с безумием, охватила народ. Жажда мести за любимого пана заслонила все остальные чувства. Любовь к майорату вспыхнула в людях, словно родившись заново.

Над убегающим чужаком вот-вот мог свершиться самосуд. Но майорат, уже несся галопом, пронзительно свистя.

К нему подбежали пожарные, и он приказал:

— Не допустить кровопролития! Живо! Вырвать его у толпы!

Когда пожарные ринулись выполнять приказ, Вальдемар придержал коня и вновь поехал шагом, командуя медленно отступавшей от огня умолкнувшей толпой.

Почти все уже достигли безопасного места, когда с грохотом рухнула высокая труба. Земля охнула под новым ударом. Фонтаном взвились раскаленные до рубинового свечения кирпичи, покатились валуны фундамента, вздымая искры, и десятки новых огней диковинными цветами украсили пустое пространство вокруг пожарища словно по прихоти безумного декоратора. Огонь, серо-черный дым, фонтаны брызжущих искр — все смешалась в жуткое облако, пожиравшее себя изнутри.

К майорату подлетел галопом начальник пожарной команды, крикнул, едва удерживая разгоряченного коня:

— Мы его отбили! Но он тяжело ранен. Мои пожарные его, охраняют народ напирает… Что делать?

— Как он себя ведет? Бежать не пытается?

— Он и не смог бы — ноги покалечены весь побит.

Майорат призадумался на миг.

— Отнесите его в нашу больницу.

— В нашу, пан майорат?

— В нашу!

IV

Пожар приугас, лишь порой там и сям выстреливали снопы искр. Огненная пелена прильнула к земле, завершая свои ужасные труды. Догорала винокурня и паровые мельницы. К счастью, дома рабочих удалось отстоять.

Паровые и ручные насосы работали беспрерывно; пожарные из Глембовичей, Слодковцов и Ромн, примчавшиеся им на помощь команды из Ожарова и Обронного трудились не покладая рук. Однако жар и множество тлеющих головней затрудняли работу. Обитатели окрестных фольварков и деревень все прибывали, и прибывали, окружая пожарище гигантским живым кольцом. Одни бежали на помощь, другие сыпали проклятьями.

Причитанья пострадавших слышались повсюду. Слились в одно стоны, проклятья, кашель наглотавшихся дыма, возгласы тех, кто изумлялся непонятной доброте, проявленной паном Михоровским к стрелявшему. Но майорат ничего этого не слышал. Он, окруженный несколькими экипажами и всадниками, так и не слезая с коня, разговаривал с графом Тресткой, Вольдемар говорил спокойно, даже весело, только на челе его лежала тень.

Небо на востоке порозовело — бледное солнце поднималось над горизонтом, подернутое дымом пожарища. Тусклый день озарил усталые лица землистого цвета.

Испуг словно бы оставил свою печать на закопченных, застывших лицах, и зеленоватое сияние мартовского рассвета придавало людям вид мертвецов, вырвавшихся из пекла.

Граф Трестка порывисто говорил майорату:

— Этот пожар — жуткий признак. Уж если мошенникам удалось так взбунтовать ваших людей, близится конец света! Что тогда говорить обо мне? Пора собираться за границу…

— Ну, в наших краях такое не скоро повторится, — задумчиво ответил майорат.

— Эге! То же самое говорили после бунта в Шляхах. Сколько тогда было разрушено… Нет уж, волна ширится. Как они ни любили вас, а все же решились… Правда, и мою Риту любят в Ожарове… может, из-за нее и меня пощадят…

— Я бы на твоем месте на это не рассчитывала, — сказала пани Рита.

— Знаете, что я думаю? — сказала Трестка.