Жизнерадостный Богдан оживлял не только Глембовичи, но и всю округу! Когда под конец лета в Глембовичи приехал граф Гербский, он не узнал былого игрока — Богдан словно бы обрел мужественность, выглядел спокойным и уверенным.

— Что случилось с этим повесой? — спросил майората граф Доминик.

— Я из него делаю настоящего Михоровского, — усмехнулся Вальдемар. — Объезжаю, как арабского жеребца.

— Скорее уж укрощаете, как дикого зверя…

— Ну что вы. Просто твердой рукой направляю его на верную дорогу.

— Кем же он, по-вашему, может стать?

— Администратором. У него фантастические способности к математике, он энергичен, умен. Основательно придется еще поработать…

Гербский с сомнением покачал головой:

— Выйдет ни то ни се. Ни пан, ни толковый служащий. Чтобы быть паном, у него нет денег, а работа он не сотворен…

— Человек как раз и сотворен для работы, — сухо сказал майорат. — Нужно лишь привить ему охоту ней. Выучив его, я найду ему работу у чужих людей. Поневоле придется зарабатывать на хлеб.

— Гм… Сомневаюсь, что Глембовичи сделают него работящего человека. Очень уж здесь комфортно. Здешняя роскошь никак не способствует тому, чтобы выбить из него великопанские замашки.

Вальдемар быстро сменил тему. Он знал одно — дюбыми усилиями он постарается сделать Богдана полезнымчленом общества. Эта задача — единственное, что заполняет пустоту его нынешнего существования.

«Нет, он будет человеком!» — восклицал про себя майорат.

XXIII

Как-то вечером, вернувшись из Слодковцов, Вальдемар обнаружил у себя на столе письмо Богдана, состоявшее из одной-единственной строчки:. — «Не ищите меня, я вернусь».

Вальдемар вызвал лакея:

— Давно уехал молодой барин?

— Часа два назад. Велел оседлать Рамзеса… «Снова на этом звере», — подумал майорат, но вслух ничего не сказал.

Наступила ясная, лунная осенняя ночь.

От влажной земли поднимались бело-серые клубы тумана, покрывая мокрую траву, сверкавшую от густой росы, ползли над полями, стелились над пригорками, сгущались над бочагами, озаренные лунным сиянием, словно опаловый дым кадильниц в часовне из хрусталя и серебра.

Темная чащоба зарылась в туман, словно кудлатый медведь в пелену снежной бури. Туман окутывал стволы, полз по ветвям, поглощал раскидистые кроны, дыша странной печалью сотканных из лунного света видений Легких, как дыхание. Печаль эта плыла над полями, проникая в сердце Богдана.

Богдан вздрогнул. Конь под ним дернулся, почувствовав неуверенность седока. Белый заяц вдруг выскочил из-под самых копыт, пролетел снежным комочком и исчез в тумане. Норовистый конь вскинулся и понес.

Богдан был скверным наездником. Чувствуя, что вот-вот упадет, он обхватил руками шею араба, а тот летел, словно дух туманных полей, то исчезая в клубах сизой мглы, то выныривая под лунное сияние.

Понемногу Богдан оправился от испуга, ему даже понравилась бешеная скачка в таинственной ночи. Он ощупью нашел поводья и теперь направлял коня в густые полосы тумана, жадно вдыхая влажную сырость, упиваясь свободой и зыбкими миражами.

Впереди вдруг возник ров, до краев полный темной водой с висевшими над ней клочьями тумана. Рамзес прыгнул, легко преодолев преграду. Но Богдан не удержался в седле. Он, вскрикнув, полетел на землю. Услышав удаляющийся стук копыт испуганного коня, тут же вскочил на ноги, но Рамзес был уже далеко.