Однако ощущения эти были мимолетными. Вальдемр чувствовал, что они продиктованы не угасшим братским стремлением опекать Люцию. Но в данном случае считал себя не вправе вмешиваться.

Люция, серьезная и смелая, была идеальной парой для горячей поэтической натуры Богдана, умела, как давно убедился Вальдемар, смягчать порывы юноши.

Брохвич утратил ее потому, что попал под ее власть, а Богдан получил ее, потому что приобрел власть в ней.

И все же…

Вальдемар опасался финала. Новые чувства Люции были для него непредвиденным ударом, раскрывавшее перед ней будущее, совершенно пока неизвестное, еле тревожило Вальдемара, чувствовавшего ответственность за девушку.

Те же мысли порой посещали и пана Мачея. Но дед и внук ни разу не говорили о мучивших обоих тревогах.

LI

Вешние воды глембовической реки бурлили, разнося вокруг веселый гул и ароматы влажной пены. Голубая, мутноватая вода, покрытая белопенными волнами, раскинулась широко, с трудом смиряя свой бег в водоворотах и омутах, шумела, словно в речных глубинах устраивали оргии водяные с русалками. Когда она успокаивалась, текла спокойно, мелодично журча, из глубин раздавались иные голоса — словно бы любовный шепот, вздохи, заклятья и обещания… Словно пенье сирен разносилось тогда над рекой, полное сладости чарующих обещаний..

Красивее всего река выглядела на участке меж парком и загоном для оленей. Там к ней с обеих сторон подступала вплотную густая чаща деревьев, далеко отбрасывавших глубокую тень. Когда стены леса пышно зеленели, река казалась синим дном глубокого оврага. Появились водные птицы и вили гнезда, прилетели белокрылые ласточки и гордые в своей красе чомги.

Богдан Михоровский старался не пугать птиц. Он тихо плыл в узкой лодке, почти не шевеля веслами. Каждый день — если только не ездил в Обронное — он выбирался на реку. Здесь он мечтал, строил дерзкие проекты, часто говорил о них вслух, обращаясь к волнам. В его душе звучало множество вопросов и ждавших ответа загадок. Богдан смело, без колебаний, искал ответы, но чуял, что те же самые вопросы возвращаются вновь и вновь. Он всей душой жаждал Люцию и знал, что уже завоевал ее. Но хотел большего — чтобы каждая ее мысль, каждый удар сердца принадлежали ему. И сам жаждал подарить ей свои мысли и чувства. Он не терял уверенности в себе. Не сомневался, что Люция любит его, что он сумеет сделать ее счастливой. Он давно уже стал другим человеком. Теперь Богдан чувствовал лишь отвращение к светским фатам, гулякам, мотам и повесам, всем этим безукоризненным джентльменам, жившим лишь развлечениями, романчиками и утехами желудка, заботившихся лишь о том, чтобы смокинг сидел на них безукоризненно, чтобы галстук не сбился на сторону, а шляпа была подобрана в тон прочей одежде. Богдан же стремился познать глубинные истины, достигнуть жизненных идеалов, найти свое счастье, что является целью каждого человека, хоть и не всякий в том сознается.

Молодому Михоровскому едва исполнилось двадцать пять лет, но он уже пережил не одно разочарование, не понаслышке знаком был с яростной схваткой с невзгодами. Но в этой борьбе с судьбой не утратил души, и сердце его не похолодело. Теперь, переживая чистую и светлую любовь, он искренне сожалел, что в его короткой жизни были и поражения, и безумные увлечения. Но успокаивал себя тем, что каждый вынужден испытать и горечь поражений, и минуты безумия, чтобы достигнуть того неподдельного, чего единственно стоит желать, — простого человеческого счастья. У каждого случаются минуты, когда под ногами с омерзительным хлюпаньем простирается болото духовной и моральной пустоты — но один гибнет в нем, а другого некая творческая мощь выносит на твердую землю.