В дверь постучали. Нина открыла. На пороге стояла Туся.

– Ну как он? – спросила она.

– Болеет… Я, наверно, у него тут до вечера посижу. Мало ли… Ты иди, не жди меня.

Туся кивнула.

– Бабушку с дедушкой предупреди, пожалуйста, чтобы не теряли… Я телефон не взяла.

– Ты только выйди засветло.

Нина кивнула, и Туся ушла.

Пытаясь придумать, чем себя занять, пока Никита спит, Нина обошла комнату по периметру. Исследовать весь дом она постеснялась, все-таки неудобно… Задержалась Нина у простенького обеденного стола, за которым Никита, судя по ручке, блокнотам и альбомам, работал. Один альбом был раскрыт. Нина увидела какой-то чертеж. Наверно, Никита серьезно настроен поступить на архитектурный, с улыбкой подумала Нина. А рядом с альбомом валялась старая потрепанная книга с романами и рассказами Пушкина. Нина бросила взгляд на спящего Никиту, и сердце ее переполнилось гордостью и восхищением. Читает, правда читает… Она полистала желтые страницы. Некоторые строки были подчеркнуты. Нина пробежала по ним взглядом: «За вас отдал бы я жизнь, видеть вас издали, коснуться руки вашей было для меня упоением. И когда открывается для меня возможность прижать вас к волнуемому сердцу и сказать: ангел, умрем! бедный, я должен остерегаться от блаженства, я должен отдалять его всеми силами… Я не смею пасть к вашим ногам, благодарить небо за непонятную незаслуженную награду» или «…понимать душой все ваше совершенство… вот блаженство!»

Нина села в кресло у окна с этим томиком Пушкина. Хотела почитать, даже пробежала глазами по нескольким стихотворениям, но летний день сморил ее, и она задремала. Снилось ей разное. То она сама, будучи пятилетней, вдруг сообщает маме, что беременна, и мама плачет, то пляж с ужасным затягивающим песком, по которому она пробует убежать от чего-то пугающего позади, но у нее не получается…

Нина вздрогнула и проснулась. Мычание коров и пение птиц все еще влетали в распахнутые окна и наполняли комнату.

Нина бросила взгляд на диван, но он оказался пуст. Послышался шум из кухни. Нетвердо ступая после неприятного сна, Нина остановилась около дверного проема.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил она Никиту, ставящего чайник на плиту. – Лучше не бывает?

Он обернулся. Бледный и похудевший, но взгляд уже не такой больной.

– Определенно бывает, – с улыбкой ответил он. – Послушай, я сказать хотел… спасибо.

Емко и лаконично, но очень искренне. Нина улыбнулась:

– У меня сугубо корыстный интерес. В воскресенье мой день рождения. Мне же хочется, чтобы ты там был. Как думаешь, твое легкое недомогание пройдет?

Он фыркнул:

– Конечно, уже к вечеру буду как огурчик.

Видимо, у него закончились силы стоять, и он, тяжело дыша, опустился на стул.

– Ложись лучше, огурчик. Я тебе сама еду принесу.

Наблюдая, как Никита с аппетитом ест, Нина нерешительно спросила:

– Послушай…

– Ммм?

– Ты мне не говори, если не хочешь, я правда не обижусь, это, наверно, ужасно личное…

Никита приподнял брови и глянул на нее.

– Не знаю, помнишь ли ты… ты рассказывал про семью… про маму, детский дом…

– Тебе рассказывал?

– Да. Помнишь? Засыпая. Если это очень-очень личное, ничего. Я просто спросила…

– Ты еще ничего не спросила.

– А можно?

Он кивнул и поставил на табуретку пустую тарелку из-под супа, взял кружку с чаем.

– Ты говорил про детский дом… И твоего папу убили… Что случилось?

Никита немного помолчал.