— В тебе, — ответил я, вспомнив Ярославову Премудрость.

Кир засмеялся, аж в траву повалился.

— Значит, Бога сегодня выпороли? — От смеха он задрыгал ногами.

— Ты, парень, невежественный, как: бревно, — сурово сказал я.

— Сам бревно. — Он утихомирился и опять сел.

— Его били задолго до того, как ты вообще на свет появился.

— Кого?

— Бога. Но ты-то свою порку заслужил, — Он молчал, наверно, понять не мог, как это Бога можно было бить. — Будешь продолжать? Еще три попытки?

— Ага.

— Ничего у тебя не получится. Спорим?

— Не хочу. Я с ним уже поспорил.

— На что? — поинтересовался я.

— Если я его не… ну, не это самое… то остаюсь с вами, в отряде вашем.

Я присвистнул от удивления.

— Я два года Вадима., командира упрашивал, чтоб меня в отряд взял. Так и не допросился. Пришлось на хитрость пойти. А тебе лафа сама в руки прет. Так ты еще и морду воротишь. Глупый ты.

— Сам дурак. А тебе что тут, шоколадом намазано?

— Я воин, — гордо сказал я. — Мне не надо никакого шоколада.

— Ха-ха, воин, — заржал он опять. — Ты пацан, как и я. Малек.

— Нет, не как ты. Между нами есть разница. Я за свою русскую землю дерусь против оккупантов. Я родину люблю. А ты только себя любишь. Поэтому ты — маленький засранец.

Кир без предупреждения опять полез в драку. Засветил бы мне в ухо, но я блокировал его руку.

— Ну ты!..

Он навалился на меня всей тяжестью и зубами вцепился в предплечье ниже рукава майки. Рычал, как натуральный волк. Я дубасил его кулаком по голове, выворачивал ему локоть, а он только сильнее сжимал челюсти. Я уже готов был заорать от дикой боли, но тут его за шею взяла чья-то рука и оторвала от меня.

— Эй, петухи жареные! Чего не поделили?

Между нами стоял Монах и одной лапищей держал за ворот Кира, другой меня. Кир хрипел и болтал в воздухе ногами. Я думал, у меня ключица хряпнет от такого зажима.

— От-пу-сти, — пропыхтел Кир.

— Задушишь ребенка! — заволновался подоспевший Паша.

Лапищи разжались. Ключица осталась цела, но с фиолетовыми синяками я потом три дня ходил. И еще один, багровый, от зубов, вспухнул на руке.

— Ну, миритесь, что ли.

Вокруг было полно зрителей. Святополк стоял с нордическим выражением лица, скрестив руки на груди. Я протянул Киру ладонь и сказал неохотно:

— Извини. Я допустил ошибку.

— Повтори, кто я, — вскинулся он.

— Ты? — Я подумал. — Задира. Дикий волчонок. Малек.

Кир взял мою руку, победно ухмыльнулся.

Монах сшиб нас лбами, звонко получилось. То есть я-то звон точно услышал — у себя в голове.

— А теперь брысь спать, — напутствовал нас добрый богатырь Монах.

Я залез в спальный мешок и долго не мог заснуть. Потом в темноте ко мне подполз Кир, закопался в свой мешок, от Сереги ему доставшийся. Я услышал его шепот:

— А ты что, совсем себя не любишь?

— Себя любят только предатели, — зашептал я в ответ. — А я люблю родину. Еще маму и отца, Вадима тоже люблю и всех наших. Чем больше любишь себя, тем меньше в тебе Бога А Бога я тоже люблю. Я не еврей, чтобы Его убивать.

— Евреи — это которые антисемиты? — спросил невежественный Кир.

Называть его второй раз бревном я не стал.

— Вообще-то наоборот… Но в чем-то ты, наверное, прав. Если при тебе кого-нибудь обзовут этой поганой кличкой, можешь смело пожать ему руку — он ни в чем не виноват. Провокация — слышал такое слово?.