— Еще бы. — Я не заметил провоцирующего хода и все ему чистосердечно выложил: — Она влюбилась в армейского офицера, героя Плевны в русско-турецкой войне. Сбежала из дома и обвенчалась с ним. Великий князь никогда бы не согласился на этот… как это называется… адью… адюльтер.

— Может, мезальянс? — усмехнулся Ярослав.

— А, ну да. Он, конечно, долго гневался, знать ее больше не хотел. Потом написал ей. Про то, что она разбила его родительское сердце, переступила Божеские и человеческие зако ны, и все такое. И приписка в конце: может быть, когда-нибудь я смогу простить тебя… Только он умер через два года.

— Жутковато это — умереть и не простить, — медленно проговорил Ярослав. — Ведь и Бог не простит… А больше он не писал ей?

— Не знаю. Других писем нет.

— Странно.

— Что странно?

— Так, ничего. Но он должен был ее простить.

— Почему должен?

— Спинным мозгом чую, что должен был, — непонятно сказал Ярослав, сел и повел носом. — О, наконец-то сегодня пожрать дадут. Пошли.

Пахло тушенкой и снова гречневой кашей. Выла еще банка кабачковой икры, ее навернули с аппетитом. Папаша нашел в этой банке очередной повод для очередной своей вральщины. Хоть бы после ужина рассказал, так нет же — понесло его, не остановишь. Один отечественный гуру, начал Папаша, Великий Маг, весьма любил удивлять своих учеников. А тех, кто приезжал к нему за Просветлением, он любил удивлять еще больше. Удивлял всегда по-разному, но один трюк особенно обожал. Часто проделывал его, когда выезжал с учениками на природу. Там он сначала уходил погулять в одиночестве с банкой кабачковой икры, завернутой в газету. Вываливал икру на землю, мазал в ней газету и бросал рядом. Потом возвращался, брал под руки для беседы каких-нибудь просветляющихся, чаще девиц. Выводил их будто бы случайно на кучу характерного цвета с газетой, радостно кидался на нее, доставал из кармана ложку и начинал пожирать, давясь и чавкая. Просветляющиеся, особенно девицы, впадали в предобморочное состояние.

— Так Великий Маг ставил своих учеников на путь просветления, — драматически закончил Папаша.

— Верю! — в один голос закричали все.

— Наконец-то ты заговорил правдиво, Михалыч, — сказал Монах. — Великий Маг, обучающий своих последователей пожиранию дерьма, — это достойно кисти какого-нибудь концептуального художника.

Папаша благосклонно принимал лавры.

У костра не было только Кира Он со своей тарелкой сидел в стороне и страдал. Я пошел к нему, чтобы не слушать всякую чернуху. Минут пять мы молчали. Потом я спросил:

— Уйти хочешь?

Кир подумал и помотал головой. Подумал еще и сказал:

— Ну чего он ко мне привязался? Хренов воспитатель.

— Это ты к нему привязался, — возмутился я. — Потрошитель малолетний. Устроил тут стрельбище. Паша классный мужик. Ты за что его убить хочешь?

— Хотел бы — убил, — пробурчал он.

— Ну да? — хмыкнул я. — Паша тебя не воспитывает. Просто у него племянник был. Мне Васька рассказывала. На тебя, наверно, похож. Он в секту попал и с крыши прыгнул. Насмерть.

— Зачем?

— Ему мозги в секте так отполировали.

— Я в секте не был, — сказал Кир.

— Ты в банде был, это почти одно и то же. А Паша тебя не воспитывает, — повторил я. — Он тебе шанс дал.

— Какой еще шанс? — подозрительно посмотрел Кир.

— Такой. Мы своих не бросаем. Ты же русский? Православный?

— Чего? — оторопел он. — Бога признаешь?

— Не-а, — поразмыслив, сказал Кир.