Вождь думал, что телеги и пленные делают войско медлительным, и потому слабых рабов нужно забить и бросить в пустыне, раз уж Бааха не дозволяет насытиться их плотью. Что до обоза, то пусть он идет под охраной тысячи воинов и разбивает ночью отдельный лагерь. Впереди владения кьоллов с каменными стенами, и там придется задержаться. Воины перебьют врагов и соберут добычу, а это требует времени. Обоз успеет их догнать…

    Сзади раздался шорох, скрип песка, и в то же мгновение чье-то тело обрушилось Трубачу на спину, чьи-то пальцы стиснули его шею, чьи-то зубы впились в загривок. Резким движением плеч он стряхнул нападавшего и повернулся, нашаривая рукоять ножа. Неясная тень маячила в полумраке; человек присел, почти слившись с серой песчаной поверхностью, и, кроме сверкающих глаз да смутных контуров фигуры, вождь не видел ничего. Ему подумалось, что эта тварь – из диких жителей пустыни, которых так боялись в Кьолле, ибо они кровожадны, вечно голодны и умеют подкрадываться к жертвам, как стая бесплотных духов. Шесть стражей стерегли покой вождя, и даже ящерица мимо них не проскользнула бы… Но этот – этот сумел!

    – Ты, рожденный в несчастливый день из дерьма хромого яхха, – раздался голос нападавшего. – Сейчас ты умрешь!

    Не дикарь из пустыни, отметил Серый Трубач, кто-то из своих. Тайный враг? Или ничтожный убийца, подосланный недоброжелателем?..

    Он отпустил рукоять бронзового клинка. Захватить живым это тухлое мясо и выпытать, кто его хозяин…

    Человек прыгнул, сбил Трубача с ног, и они покатились по склону бархана, терзая друг друга скрюченными пальцами. «Нидда, проклятый нидда!..» – хрипел противник, подбираясь к горлу вождя. Он был очень силен, и спустя немногие мгновения Трубачу стало ясно, что живым его не возьмешь. Не нашлось бы в степи бойца, равного великому вождю, и годы не уменьшили его мощи, но он понимал: одно дело – убить, и совсем другое – пленить. Пленить!.. Это тухлое мясо его растерзает!..

    У горла вождя щелкнули зубы, и он больше не колебался: вонзив большие пальцы в глаза врагу, стал отгибать его голову назад. Человек пронзительно завопил, когтистая пятерня прошлась по спине Трубача, оставив взбухшие кровью ссадины, но крик тут же оборвался; хрустнули шейные позвонки, и тело противника обмякло. Встав на ноги, Трубач наступил на его труп и пробормотал: «Иди в Йргык, крысиная моча! На Темные Равнины!»

    К нему с топотом мчались телохранители. Все шестеро рухнули на колени, уткнулись лицами в песок и, чувствуя свою вину, забормотали:

    – Мой лоб у твоих подошв, Великий! Прикажи… прикажи… прикажи…

    – Я вас не слышу, – равнодушно промолвил Трубач, повернулся к лагерю и испустил долгий призывный вопль. Над разбитой стеной заклубилась пыль, из-за каменных руин вылетели всадники с факелами – десяток, два десятка, три… Первым на огромном буром скакуне мчался Ка-Турх, Держатель Шеста, старший охраны, – верный, преданный и не слишком умный. Однако же не глупец, о котором говорят: печень в половину кулака, да и та в заднице.

    Спрыгнув со спины яхха, Ка-Турх бросил взгляд на повелителя, потом на стражей, лежавших у его ног, и, наконец, на труп с выдавленными глазами.

    – Кто? – спросил Серый Трубач.

    Взяв у воина факел, Ка-Турх склонился над мертвецом.

    – Одет как Белый Плащ, владыка, но не из них. Ноги короткие и сильные, привык лазать по скалам… пятна на лбу небольшие, кожа светлая – значит, из людей пещер и гор… Похож на Живущих В Ущельях.