Вспомнив зверскую жестокость и страдания, которым она была свидетельницей, Гвин даже не попыталась скрыть свой гнев.

— И, разумеется, правило об изгнании к племяннику правителя неприложимо?

— Разумеется. Но я обнаружил, что помечен Проклятием, и даже представитель несуществующего императора тут ничего поделать не мог. — Слова эти могли быть произнесены с иронией, но она в них не прозвучала. Раксал, если судить по его полнейшему равнодушию, мог бы говорить о совсем чужом человеке.

Гвин с досадой на себя обнаружила, что невольно отстранилась от него. Она искупила это, положив ладонь ему на плечо. Он, казалось, не заметил ни того, ни другого.

— Каким Проклятием?

— Проклятием Страсти.

— Я так сожалею, Раксал-садж. Конечно, мне следовало бы догадаться, но я ни разу не встречала муолграта. Я думала...

— Ты думала, что мы все накладываем на себя руки? Общераспространенное убеждение, что муолграты кончают с собой, так же как шуулграты сходят с ума, джоолграты ввергают всех в безумие, огоулграты погибают от самых нелепых причин, ивилграты наводят недуги на людей и их убивает толпа, а авайлграты просто исчезают.

— Я слышала про все это, но не верю... — Тут она вспомнила рассказы Тарнов о джоолгратке и о человеке, который упал мертвым, когда пытался унести ее в прошлую ночь, и поправилась: — То есть не всему.

— У меня нет никакого желания покончить с собой, — безразлично заметил Раксал. — Чтобы убить кого-то, даже себя, нужна та или иная страсть, не так ли? А я ничего не чувствую. Я не угнетен, не испытываю ни злобы, ни гнева, ни отчаяния. Быть может, со временем я погибну от скуки, но сейчас я даже скуки не испытываю.

— Мне жаль тебя. От всего сердца.

— Ты счастливица! Но меня не надо жалеть. Вероятно, мне следует завидовать. Меня ничто не трогает, Гвин-садж. Я не страдаю. Не испытываю страха. Я помню, что испытывал подобные чувства, но не помню, какие они. Вот сейчас я испытываю телесную усталость от долгой езды верхом, но она не вызывает у меня ни грусти, ни удовлетворения. Я сознаю, что мой желудок пуст, а потому я поем, когда мне предложат еду, но мне безразлично, ем ли я жареных жаворонков за столом моего дяди или объедки из сточной канавы.

Вечер словно бы нес с собой промозглый холод, хотя солнце еще не закатилось.

— Про муолгратов рассказывают и другое, — неловко сказала Гвин.

Раксал пожал плечами.

— Полагаю, что и это верно. Я не утруждал себя попытками проверить, как дядя меня ни понуждал.

— По-нуж-дал?!

Он посмотрел на нее, словно она была непроходимо глупа.

— Нам приписывается способность возбуждать в других чувства, которые сами мы испытывать не в состоянии. Ты ведь это слышала?

— Да! Но зачем...

— Затем, что он очень бы хотел обладать таким даром. В какой-то степени он им и обладает, вернее, обладал... говорят, в молодости он был великим оратором. Узнав про мое Проклятие, он обрадовался, что теперь-то вопрос о его преемнике решен.

Гвин вдруг заметила, что ее ладонь все еще лежит у него на плече, и опустила руку.

— Правитель, не испытывающий никаких чувств, был бы неподкупен!

— Моего дядю интересовало не это. Он больше думал о толпах, доведенных до патриотического исступления. Он представлял себе, как совет поднимается в едином порыве, чтобы приветствовать его... или потом меня. Он думал, что в будущем любое голосование окажется единодушным и в его пользу.

— И ты мог бы это сделать? — спросила она недоверчиво.

— Так говорят. Но зачем мне было затрудняться?

Гражданский долг, семейная сплоченность, самопожертвование ради великого дела.