– Правда все в порядке? – переспросила Майя, икнув сквозь рыдания.

– Малдун воет у Мэтти на руках. Одна учительница баюкает Алексу, остальные объясняют детям работу пожарной бригады. Со всеми все в полном порядке, и ни к чему было пугать меня до полусмерти. Тебе всегда это удавалось, но прошу, избавься от этой привычки!

Аксель умолк, раздраженный собственным косноязычием. Он хотел столько всего сказать! Он хотел облегчить словами переполненное сердце.

– Школы больше нет... – прошептала Майя.

– Выстроим другую, точно такую же, только новую и прочную, – пообещал Аксель. – Для того и существуют архитекторы, чтобы воплотить любой проект.

Майя снова икнула, так жалобно, что Аксель и сам чуть не прослезился. Он прижал ее крепче, подумал, что может так никогда и не найти нужных слов, и заговорил быстро и сумбурно:

– Мы построим... школу, потому что... потому что я люблю тебя! Я не хочу тебя терять, понимаешь?

Майя подняла глаза с мокрыми слипшимися ресницами. Лицо ее озарилось откровенной, доверчивой радостью, которая когда-то так пленила Акселя.

– Любишь меня? – Она снова икнула, смутилась и спрятала лицо у него на груди.

– Как же тебя не любить, с такими пурпурными волосами и глазами как калейдоскоп? Уж и не знаю, как раньше жил без всего этого... как буду жить, если всего этого не станет!

– Нельзя потерять то, что любишь, Аксель, – сказала Майя, снова заглядывая ему в лицо. – Разве ты этого еще не понял? – Она отерла глаза и попробовала улыбнуться. – Мама умерла, когда мне было десять лет, но по ночам мне снится, что она сажает меня на качели, раскачивает выше и выше, а сама смеется, и кудряшки у нее на лбу забавно прыгают вверх-вниз... Я не помню подробностей, но помню все разом – это ощущение тепла, и близости, и доверия.

Майя помолчала. Аксель ждал, держа ее в объятиях, счастливый уже тем, что может снова слышать звук ее голоса.

– Мне снится и папа, – совсем тихо продолжала Майя. – Он в широкополой шляпе и ковбойских сапогах. Руки у него такие сильные, что он может подбросить меня до потолка. Он называет меня маленькой ковбойшей, надевает на меня шляпу, и она сползает до плеч. Мы оба смеемся без конца. Он достает подарок – маленькие ковбойские сапожки. – Она судорожно вздохнула. – Я очень любила маму и папу, и хотя они давно умерли, но по-прежнему со мной.

– Как вышло, что они умерли? – спросил Аксель, осмысливая ее слова, проникаясь ими, применяя к своим собственным воспоминаниям.

– Мама – от аппендицита. Мы были так бедны, что не имели медицинской страховки. Мама надеялась, что боль пройдет, а когда соседи все-таки вызвали «скорую», уже развился перитонит.

Майя снова спрятала лицо на груди Акселя. Он был рад, что она может выплакаться. Майя была воплощенной любовью, и теперь он понимал почему. Ее мать умерла, чтобы не тратить на больницу те гроши, что шли на еду. Майя сейчас поступила бы так же.

– А отец?

– Он потерял работу и начал пить. Мама не выносила спиртного, каждый раз высказывала все, что о нем думает, а он в отместку пил еще больше. Я была совсем маленькой, когда они разошлись, но ссоры я помню. Мама уехала, и я больше не видела папу. Социальный отдел искал его, когда мама умерла, и выяснил, что он, пьяный, разбился на машине. Бывали дни, когда я винила его во всех наших несчастьях, но любить его не переставала и тогда.

Аксель вспомнил своего отца, вспомнил прежнего себя и подумал, что тоже познал в жизни любовь. Это не была бурная, оживленная любовь, до края переполненная смехом и слезами, как у Майи, но верная и надежная, которую он мог предложить ей в обмен на ее чувство.