Ну, напоролся бы…
Медведь ответил фырканьем и ворчанием, но тут вступил в разговор еще один собеседник. Одна из рулад прозвучала для Маралова так же, как одно из записанных на магнитофон слов медведя из ловушки, и он повторил это слово, как получилось. Взрыв ворчаний и фырканий из-за стен избушки! Изумление пойманного: он даже башкой закачал, издал невнятный звук с полуоткрытой пастью, и от этого звука все сжалось внутри у Маралова. Звук этот он слышал много раз сквозь заросли, даже не видя самого медведя; звук этот таил угрозу, потому что обозначал недоумение: зверь, значит, не нашел Маралова там, где ожидал. И Маралову трудно было не ответить на это ворчание выстрелом.
Но разумеется, он ответил иначе: целой серией медвежьих слов. Присевший на попу медведь посмотрел совершенно обалдело, склонил голову на бок… Маралов просто чувствовал, что зверь думает о чем-то. Только теперь, через полминуты медвежьего плена, ноздрей Маралова коснулся острый кисловатый аромат, волной исходивший от зверя. Запах этот, вовсе не неприятный, был, видимо, собственным запахом медведя. Должно быть, хитрый зверь избавился от всех обычных ароматов медведей, склонных кататься по падали. Неужто мылся специально для охоты?!
— Ты что ли помылся, папаша?
Маралов начал говорить, налаживать контакт с медведем, и странно, непривычно прозвучал его голос в ночной избушке, обращенный к темной массе, раза в три больше человека.
А «масса» внезапно зафыркала, застонала, заворчала, понижая и повышая ритм, делая разные паузы между звуками. В этом потоке звуков мелькали знакомые сочетания, и Маралов стал повторять их, пока что почти не понимая. Впрочем, одно сочетание звуков означало вроде бы что-то вроде «убить», а другое как раз — «не убить»… Это было не знанием, интуицией, и Маралов на чистом вдохновении поднял ружье (медведь напрягся) и профыркал это «не убить».
Медведь опять, склонив голову, слушал; из-за избушки зафыркали минимум два голоса. Да, вот вышел бы из укрытия… и перед ним тут же оказались двое огромных зверей. Да еще неожиданно.
А медведь вдруг ударил себя лапой в грудь, грудь загудела, словно барабан, и тоже профыркал «не убить». И внимательно уставился на Маралова — понял ли он? Несколько раз они фыркали друг другу это «не убить», пока оба, Маралов и зверь до конца убедились, что понимают друг друга. Маралов честно пытался вызвать у себя чувство чего-то грандиозного, эпохального. Впервые были сказаны слова, установившие контакт двух биологических видов! Слова, которые потом когда-нибудь внесут в учебники, о которых будут рассказывать, как о знаменитом контакте, свершившимся не в космосе, не в отдалении от земли, а в самой что ни на есть земной, повседневной тайге. Слова, знаменующие, что человечество не одиноко!
Но пафоса не получалось, восторг уступал место самой прозаической озабоченности. Маралов поднял к глазам светящийся циферблат. Половина третьего, светло станет через четыре часа. Маралов затеплил фонарь; зверь наблюдал за ним спокойно-напряженно, не двигаясь. В свете электрического фонаря особенно сильно светились его глаза, лился фосфорический желто-зеленый поток. Из неприкрытого ничем окна лился холодный воздух, налетал после порывов ветра; Маралов сидел безопасно, из окна его невозможно было прихватить никакой лапой, но он на всякий случай отодвинулся и, особенно остро чувствуя, как дико звучит человеческая речь, обращенная к этому существу, произнес громко, и как он надеялся, твердо:
— Ну, вот теперь мы с тобой поговорим, папаша. Вот теперь-то мы поговорим…
Глава 24. Болото
Над папоротником, над грудами валежника вскинулась голова — размером с колесо КАМАЗа. Маленькие карие глазки злобно уставились на идущих по лесу людей. Еще было время убежать, но медведица не была уверена, что медвежата побегут достаточно быстро. |