Два следующих дня супруги провели в гостинице «Фудзи Вью» на берегу озера Кавагути и были с лихвой вознаграждены за неудачное путешествие, в Нару. Вырвавшись из токийской духоты, они вдыхали свежий осенний воздух, бродили вокруг озера, смотрели из окна своего номера на гору Фудзи, и этого им было довольно, чтобы чувствовать себя счастливыми.

Жителю Токио, наверное, трудно понять трепетный восторг, который испытывала Сатико при виде Фудзи. Уроженка Осаки, она плохо знала восточную Японию, и уже в самом слове «Фудзи» для неё заключалась такая же экзотика, как в слове «Фудзияма» для иностранца. Сатико выбрала именно эту гостиницу, потому что ей понравилось название «Фудзи Вью» — «Вид на Фудзи». И действительно, эта знаменитая гора, казалось, стояла прямо позади гостиницы. Сатико никогда ещё не видела её с такого близкого расстояния и могла любоваться ею сколько душе угодно, и утром, и вечером, наблюдая, как каждый час, каждую минуту в зависимости от освещения меняются её краски.

Как и «Нара», эта гостиница была построена из некрашеного дерева, в традициях классической японской архитектуры, но этим и ограничивалось сходство между ними. Гостиница. «Нара» существовала, должно быть, уже не один десяток лет, и дерево приобрело мрачный серый оттенок. Здесь же всё: и стены, и столбы, и перекрытия — выглядело как новое. Гостиница была построена сравнительно недавно, и всё же она вряд ли сохранила бы свой первозданный вид, если бы не этот прозрачный и чистый воздух.

На второй день пребывания здесь Сатико после обеда прилегла отдохнуть. Из одного окна ей была видна вершина Фудзи, а из другого, противоположного, — волнистые цепи гор, опоясывающих озеро Кавагути. Неожиданно воображению Сатико представилось озеро в Швейцарии, где она никогда не была, и в памяти всплыли строки поэмы лорда Байрона «Шильонский узник». Ей вдруг почудилось, что она находится в далёкой, неведомой стране.

Это странное ощущение было вызвано не столько непривычным для неё пейзажем, сколько удивительным воздухом, от которого у неё пощипывало в горле, как от газированной воды.

Вдыхая этот воздух, она представляла себя лежащей на дне чистого, прохладного озера… По небу быстро проносились клочковатые облака. Солнце то скрывалось за ними, то снова рассыпало на белых стенах слепяще-яркие блики.

Ещё совсем недавно в здешних краях было многолюдно и шумно, но в двадцатых числах августа курортный сезон закончился, и отдыхающих осталось немного. В гостинице стояла такая тишина, что, даже нарочно прислушиваясь, нельзя было уловить ни звука. Погрузившись в это безмолвие и наблюдая за бесконечным чередованием света и тени, Сатико как бы забыла о существовании времени.

Тэйноскэ лежал на соседней кровати, наслаждаясь тишиной и тоже размышляя о чем-то своём. Потом он встал и направился к окну, в котором виднелась Фудзи.

— Тэйноскэ, — тихонько позвала Сатико. — Как интересно… Ты только посмотри…

— Что такое?

Приподнявшись в постели, Сатико разглядывала стоящий на тумбочке никелированный термос.

— Подойди же сюда… Видишь, в каком дворце мы с тобой обитаем?

Зеркально-гладкая поверхность термоса до мельчайших подробностей воспроизводила всё, что было в этой светлой комнате, но в какой-то фантастически-изменённой перспективе, и от этого гостиничный номер казался пышным чертогом с необычайно высокими сводами, а сидящая на кровати Сатико — маленькой фигуркой где-то далеко-далеко.

— Ты видишь меня?

Сатико кивнула головой и подняла руку. Далёкая фигурка тоже кивнула головой и подняла руку, словно фея в хрустальной бусине, или дочь Царя-Дракона в подводном дворце, или принцесса в своих великолепных покоях.

Тэйноскэ невольно поразился тому, как много детскости сохранилось в его жене.