Сердечный привет Тэйноскэ.

Твоя Цуруко.

18 января.

Сатико плохо знала Токио, и названия вроде «Сибуя» ничего ей не говорили. Пытаясь представить себе место, где живёт Цуруко, она вызывала в памяти картины токийских окраин, которые некогда наблюдала из окна поезда, — долины, холмы, леса с рассыпанными вдалеке кучками домов, а над всем этим — небо, такое яркое в своей голубизне, что от одного его вида по коже пробегал холодок. Токио представлялся ей каким-то иным миром, совершенно отличным от Осаки. Но вот упоминание об онемевших от холода пальцах будило в её воображении вполне конкретные ассоциации. Сатико вспомнила старый осакский дом, который даже в зимнее время почти не отапливался. Хотя в гостиной стояла электрическая печка, её включали редко, когда приходили гости, да и то лишь в самые холодные дни. В обычное же время обходились одной жаровней, отапливаемой древесным углём, поэтому Сатико, приезжавшей к сестре на Новый год, было хорошо знакомою это чувство: «будто кто-то льёт тебе за шиворот ледяную воду». Не раз она возвращалась оттуда совершенно простуженная.

По словам Цуруко, проводить отопление в осакских домах начали лишь в двадцатые годы, поэтому даже их отец с его любовью к комфорту смог установить у себя газовые горелки только за год до смерти. Впрочем, ими почти не пользовались: у отца от газа кружилась голова, и в детстве сёстры не знали иного способа обогревания, кроме старозаветной жаровни. Впервые оценить преимущества по-настоящему тёплого дома Сатико смогла, когда они с мужем поселились в Асии. Теперь, привыкшей к электрическому отоплению, ей было трудно поверить, как когда-то в детстве она бежала к жаровне, чтобы хоть немного согреться. Цуруко же, как видно, и в Токио продолжает жить по старинке, и если Юкико с её выносливостью способна терпеть эту стужу, то она, Сатико, наверняка сразу же слегла бы там с воспалением лёгких.

Для того чтобы определить день смотрин, потребовалось время: приятельница Сатико поддерживала связь с Номурой через г-на Хамаду. Наконец Сатико известили, что Номура выразил пожелание, чтобы его встреча, с Юкико состоялась непременно до праздника Сэцубун, и двадцать девятого января Сатико сообщила об этом в Токио. Памятуя о неловкости, возникшей в прошлом году из-за телефонных разговоров с Итани, Сатико попросила, мужа установить второй аппарат во флигеле.

Не успела Сатико отправить письмо, как на следующий же день, тридцатого, неожиданно пришла открытка от Цуруко. В «главном доме» переполох: двое младших сыновей одновременно слегли с инфлюэнцей, а у трёхлетней Умэко подозревают воспаление лёгких. Поначалу Цуруко с мужем думали пригласить сиделку, но потом отказались от этой затеи: в крохотной комнате ей негде было бы спать и, кроме, того, во время болезни Хидэо они убедились, что Юкико умеет ухаживать за больными лучше любой сиделки. Цуруко надеется, что сестра проявит понимание и договорится с г-жой Дзимба о перенесении смотрин на более позднее время. Вслед за этой открыткой от Цуруко пришло новое известие, — у маленькой Умэко действительно началось воспаление лёгких.

Сатико рассудила, что за неделю девочка никак не сможет поправиться, и, сообщив г-же Дзимба о непредвиденных обстоятельствах, попросила отложить смотрины. Та успокоила её, заверив, что г-н Номура готов ждать, сколько потребуется. По Сатико всё равно было обидно за младшую сестру, которой всегда приходится поступаться собственными интересами ради других, которая всегда оказывается в проигрыше…

Между тем Макиока скрупулёзно наводили справки о Номуре. Из сыскного агентства, им сообщили, что официальный ранг Номуры — чиновник третьей степени высшего разряда, что его жалованье составляет три тысячи шестьсот иен в год и что с учётом наградных его доход в месяц исчисляется приблизительно тремястами пятьюдесятью иенами.