Бросивший пить Алекс утолял жажду коньяком сомнительного происхождения и яростно жевал лимон. У него был такой вид, будто он зубами кует уныние. По его лицу бродила растерянная улыбка смертельно тоскующего человека, который мечтает о свободе, толстом иллюстрированном журнале, мягком диване и тишине.

— Я просто не имею права подохнуть, — опять выкрикнул я, — не получив вразумительных ответов на уйму вопросов, которые накопил за сорок лет жизни в этом бушующем и бессмысленном мире… Умру я, и погибнет целый мир! Подумай, Алекс, исчезнет целый мир! Бесследно! Погибнут воспоминания, которые хранятся только в моей памяти! Потому что других хранителей уже давно нет на свете! Они умерли и унесли с собой наши общие воспоминания. Я — последний хранитель! Открою тебе тайну. Когда-то в один миг погиб мифический город… Город, населенный миллионами людей… Этот город много лет каждую ночь снился моей жене. Удивительный сон. Она мне рассказывала… Она знала в этом сказочном и, на мой взгляд, совершенно реальном, городе каждую улочку, каждый дом, была знакома с каждым жителем, знала клички всех собак и кошек… Она знала все это, потому что на протяжении всей жизни по ночам ходила по этому городу. Она умерла, и огромный город исчез!

Алекс хмыкнул.

— Что ты ржешь?! Ты, баловень судьбы! Посмотри на себя! Твои карманы оттопыриваются. Пусть все знают, они раздулись от денег! От денег, украденных у бедного, обманутого Симеона Шварца! Ты вырвал их у него из рук, когда он проносился мимо тебя в хрустальной квадриге триумфатора! Он спешил на форум гениев, доверчиво размахивая при этом белоснежным флагом примирения! Ты сбросил его в грязь, выковыряв из этой квадриги, несмотря на то, что он был намертво приколочен к ней золотыми гвоздями продажности, измены и подлости.

Официант и развеселая компания за соседним столом заинтересовано повернули головы в сторону Алекса. А радостный доброжелательный крепыш, сидевший за столиком в дальнем углу веранды и с удовольствием в одиночестве надиравшийся портвейном, распялил рот в улыбке и, глядя на Алекса, поднял вверх свой стакан с вином.

— Да, — продолжал я, прихлебывая водку, как лимонад, — я требую от Царя небесного дать мне, помимо индульгенции за еще не совершенные грехи, ответ на мучительный вопрос — почему человеческая жизнь так безнравственно, так несправедливо, так омерзительно коротка? Я спрашиваю уже много лет, а Господь молчит и в ус не дует…

— Эх, — вздохнул Алекс, — все помирают, — он еще раз вздохнул, — так и не получив ответов на свои вопросы. Все, все, все! У Господа таких, как ты, любопытных с вопросниками в руках, — Алекс указал на мою руку, держащую стакан с водкой, — миллиарды. И все ждут ответа. У Господа нет времени на таких, как мы… Но что я знаю совершенно точно, это то, что рано или поздно мы эти ответы получим. Мы — или наши души…

— Я тебе рассказывал про горбуна? — понизив голос, спросил я.

Алекс кивнул. Странно у него это получилось. Таким величественным кивком, наверно, раньше какой-нибудь всесильный правитель, пришедший к власти путем дворцового переворота, утверждал смертные приговоры своим бывшим соратникам. Я взглянул на Алекса с уважением. Вот что значит некоторое время поторчать и потереться наверху.

Сегодня утром я прочитал в "Культуре" статью об Александре Энгельгардте и его персональной выставке в Манеже.