Сегодня утром я прочитал в "Культуре" статью об Александре Энгельгардте и его персональной выставке в Манеже. Статья имела весьма оригинальный заголовок "Наконец-то!" и была выдержана в самых восторженных тонах. Щедрой рукой явно ангажированного критика, носящего имя основателя Москвы Долгорукого, по статье во множестве были разбросаны слова "прорыв", "одухотворенность", "вершина", "новатор" и прочая ерунда…

Думаю, Алекс тоже изучал эту статейку. И потому сегодня его подбородок все время так победоносно задран вверх, а затуманенные глаза мечтательно устремлены вдаль, туда, где ему, наверное, мерещилась летающая под облаками, увенчанная лавром, самая очаровательная из всех богинь, златокудрая Глория.

— Так вот, после того как мне удалось выбраться из его чертова логова, — продолжал я, безжалостно попирая небесное видение моего слишком размечтавшегося друга грубой прозой, — я чуть ли не в тот же день отправился в церковь… Знаешь церковь в Сокольниках? Слева от входа в парк? Молодой, цветущего вида священник, с бородищей что твой почтовый ящик, как раз закончил отпевание какого-то бедолаги, и, пересчитывая деньги, в добром, можно даже сказать, благостном, расположении духа направлялся вкусить материальной пищи, то есть, попросту шел пожрать. И вот в этот неподходящий момент я его подлавливаю и прошу уделить мне несколько минут. Видел бы ты, как его перекосило! Но я скроил такую страдальческую рожу, что ему пришлось согласиться. Начал я издалека. Сказал, что происхожу из боковой ветви Бахметьевых, ведущих свой род от татарского хана Бахмата, собиравшего дань еще с Ивана Калиты. "Да вам, сын мой, в мечеть!" — обрадовался молодой батюшка и с такой силой рванул в трапезную, что мне удалось задержать его, только крепко схватив за сутану. "Э, нет, владыка, так легко вы от меня не отвяжитесь, — твердо сказал я, — я воспитан в православной вере и хочу получить ответы…"

"Ну вот! Все просто с ума посходили! — перебил он меня плачущим голосом. — Всем вынь да положь ответы! Ну, конечно, человек, как родился, так сразу бросился искать истину. И пусть себе ищет, если ему делать больше нечего. Но какого черта он за ответами прется в церковь?"

"Владыка, — изумился я, — вы богохульствуете в церкви?!.."

Поп махнул рукой.

"А вы не задумывались, дорогой мой, — сказал он, внимательно вглядываясь мне в лицо, — что Господь оставил человеку эту прижизненную привилегию — от рождения до смерти самому искать истину? Чем ему, человеку, еще заниматься на белом свете, что ему еще делать? Воровать? Убивать? Соблазнять почтенную супругу ближнего своего? Если вы не будете будоражить свою совесть и сознание вопросами, то быстро погрязнете во грехе. А теперь, простите, меня ждут прихожане…"

"Вот так всегда, стоит мне раз в сто лет прийти в церковь, как никто не хочет меня слушать…"

"Я не говорил, что не хочу вас слушать! — рассердился поп. Было видно, что он с тоской думает об остывающем борще. — Я хочу лишь сказать, что знаю все ваши вопросы наперед. Вот вы, по всей видимости, интеллигентный человек. Вы кто по профессии? А по роду занятий? Ага, художник! — воскликнул он, как будто поймал меня за каким-то постыдным занятием вроде кражи медяков или ковыряния в носу. — Ваши коллеги что-то зачастили в последнее время в наш храм…"

Он посмотрел на меня с брезгливым любопытством. Так смотрят на попавшего под ноги гада.

"Был тут недавно небезызвестный Симеон Шварц.