…Шварц медленно проплыл мимо, как плоское изображение самого себя, приклеенное на кусок картона. Как посмертный транспарант с собственным скорбным портретом, под которым вяло передвигались его хилые кривые ножки. Не хватало только древка. Сема не остановил взгляда на мне, будто я не старинный его товарищ, а фикус в кадке или некий посторонний проситель.

Не жилец, подумал бы каждый, кто плохо знал этого невзрачного гвардейца, любящего себя больше, чем Господь любил Блудного Сына.

В дверях Шварц все же остановился — нельзя же притворяться до бесконечности! — обернулся и резко приблизился ко мне:

— Друг мой, — сказал он, цепко хватая меня за руки, — судьбу не объедешь на кобыле. Я скоро умру… — он уронил голову на грудь, — но умру, — он возвысил голос, потом, сделав паузу, принялся шарить глазами по приемной, вероятно, в надежде расширить аудиторию, и торжествующе продолжил: — но умру с чувством глубокого удовлетворения… — И тут же, по собачьи заглядывая мне в глаза: — Серега, я нуждаюсь в поддержке, пойдем, выпьем! Если ты пришел… — он подозрительно посмотрел на меня, — в надежде получить здесь деньги, не надейся, этот сквалыга не даст ни копейки — у него их просто нет. Я сейчас это выяснил. Вот же жмот! Забыл, сучара, сколько выгреб своими лапами из народных закромов! А сколько он заработал на мне! — он бросил гневный взгляд на побледневшую секретаршу. — Так что идем с тобой, мой юный друг, — сказал он, продолжая держать меня за руки, — наше место в буфете…

— Черт с тобой, Сёма, — сказал я, отдирая Шварца от себя, — подожди в буфете… Черт с тобой… я приду. Попозже…

"…скоро умру…" сказал Шварц. Как же, умер один такой! Скорее все мы вокруг передохнем! Шварц, я глубоко убежден, бессмертен!

В кабинете Бовы было тихо, как в крематории. Тяжелые шторы наглухо задернуты. После залитой солнцем приемной мне показалось, что я вошел в зрительный зал театра после третьего звонка. Пахло пыльными портьерами и дорогим шоколадом.

— Легок на поминках, — угрюмо произнес огромный человек с богатой темной шевелюрой и огромными усами. На его лице лежал могильный отсвет от ветхозаветной настольной лампы с зеленым стеклянным абажуром.

Манера властолюбивого сибарита рокочущим басом произносить банальности очень шла Бове. Он весь состоял из чужих высказываний и затертых сентенций. Он существовал в мире пошлости и полагал, что таким мир задуман свыше, и не ему, Бове, этот мир переделывать… Да и зачем переделывать, если Бове в нем хорошо? Если этот мир можно было приспособить под себя, приладить под свои потребности, слабости и привычки?

И он всю жизнь только этим и занимался. Прилаживал и приспосабливал. Как правило, с успехом…

— Ты видел?.. — спросил он, имея в виду Шварца. — Хорош гусь! Требует, чтобы я пробил ему выставку… Вот же скотина! Знает ведь, козел вонючий, что для этого деньги нужны… А где их взять-то? — риторически спросил он. — Негде… А ты чего стоишь, как бедный родственник? Садись, чего уж там… Только не рассиживайся… Небось тоже за милостыней пришел? И не проси — не дам.