Слова вылетали из Бовы, как помои из ведра. Я даже думаю, что он не контролировал свой речевой аппарат. Вылетают какие-то слова — ну и пусть себе вылетают…

Но я чувствовал, что он из своего зеленоватого угла внимательно за мной наблюдает.

— Сегодня я сыплю откровениями, — сказал Бова мрачно. — От одного моего такого откровения, более похожего на пророчество, Сему чуть удар не хватил…

— И что же ты ему сказал?

— Пусть Сема тебе сам расскажет… Вы ведь, наверняка, будете водку трескать в академическом буфете. А тебе я вот что скажу. Ты выглядишь так, будто тебе не сорок лет и тебе ещё жить да жить, а наоборот, будто вся твоя жизнь позади, и ты прощаешься с ней, поглядывая на прожитые годы с высоты своих восьмидесяти пяти…

— Спасибо… Это твое второе откровение? Ты и Шварцу, наверно, сказал нечто подобное. То-то он выполз отсюда, будто ты объявил ему мат или по секрету сообщил день его официальных похорон. Так?

— Что-то вроде того… А теперь говори, чего тебе надобно, старче?

— Ну, денег у тебя просить я не стану, и не надейся. Помоги мне, Бова… Ты все можешь, — я унижался, — мне, как воздух, нужна персональная…

— Ну, это, братец, то же самое, что и денег попросить… Я тебе что — директор Манежа?

— Не скромничай. Ты все можешь.

Бова крутил пальцами правый ус.

— Это не рентабельно…

— Что — не рентабельно?

— Ты не рентабелен. Твоя выставка провалится. Народу не это сейчас нужно…

— Откуда ты знаешь, что народу нужно? И что ты знаешь о моих последних работах? Я много работал в последнее время…

Бова махнул рукой.

— Вот если бы ты написал что-нибудь скандальное…

— Могу предложить и скандальное… У меня есть одна работа. Когда я на нее смотрю, плачу… Там люди по улочке идут, Москва, понимаешь, Покровские ворота, и все такое… дождь, небо серое…

Бова опять махнул рукой.

— Нужно нечто такое… такое, чтобы у зрителя от изумления жопа поменялась местами с головой! И вообще, Сереженька, жить стало скучно! Ах, как скучно!

Я понимал, что он меня увлекает в дебри пустых рассуждений. Он со всеми хотел иметь добрые отношения. Даже с такими пешками, как я.

— Сереженька, — задушевно сказал он, — я потерял интерес к жизни. Это ужасно! Если меня что и интересует, то это…

— …бабы… — продолжил я за него.

— Если бы! Нет, нет и еще раз нет… Если меня что и задевает, трогает, то это вопросы жизни и смерти…

— Да поможет тебе Бог… А ты поможешь мне?

— Посмотрим, посмотрим… — заюлил он.

— Говори прямо!

— Горе с вами, с художниками… Твой друг ничего не будет иметь против?.. Если я его выкину из Манежа? Я имею в виду Энгельгардта… Его картины красуются там уже две недели…

— Ага, значит, Манеж в твоих руках?

— Допустим… Это ничего не меняет.