С удовольствием помещая вольнодумного Шляпенжоху в приют убогих, начальник первого отдела якобы сказал врачам: "Следите, чтобы эта контрреволюционная сволочь не разжилась красками и кистью. Не дай бог, эта гнида еще напишет "Конец света номер два", и тогда нам действительно всем придет конец".

Встретили меня почти по-гоголевски. Голоса тонули в гуле, из которого выныривали отдельные фразы:

— Гении приветствуют тебя, о, гений!

— Экипаж посла Берега Слоновой Кости — к подъезду!

— Карету посла Бурунди — к подъезду!

— Лошадь Пржевальского — к подъезду!

— Здравия желаем, ваше благородие!

— Сто лет и куль червонцев!

— Сто лет одиночества! — проскрипел Сема. И, приторно улыбаясь, добавил: — Что б ты сдох, подлец проклятый!

От портвейна я деликатно отказался, а вот водочки, сказал, с удовольствием выпью.

Кто не знает этих русских пьяных посиделок! Все давно тысячу раз обговорено, но собутыльники в тысячу первый рассказывают друг другу осточертевшие всем истории, и все с умными рожами слушают, делая вид, что слышат впервые. Кивают чугунными головами, задумчиво выпятив нижнюю губу. Устремляют осоловелые немигающие взоры — мигать нельзя: заснешь! — в пыльный угол, где им черт знает что мерещится, и горлом издают всевозможные звуки, хрипы и неразборчивые восклицания, понятные только таким же Цицеронам, как они сами. И все это с необыкновенно важным видом.

Будто не глупости говорят, а изрекают великие истины. Словом, сенаторы, да и только! Этакая современная алкоголическая разновидность древнеримского форума.

Такие посиделки состоят из нескольких фаз. Или стадий. Я дал описание одной из последних. Прибыл же я к одной из начальных, может, третьей, если судить по царящему за столом оживлению и сравнительно трезвым голосам.

Я пристально посмотрел на Шварца. Хорошо бы прямо сейчас отвесить ему оплеуху!

Сема, видно, почувствовал в моем взгляде угрозу, потому что нервно заерзал и сразу как-то уменьшился в размерах, став похожим на съежившегося морского конька. Я знал, что ему сейчас скажу. Перед тем, как заехать в морду. Я готовил красивую фразу. Я знал, что ему не отвертеться, и уже открыл рот, чтобы сказать, что таким, как Шварц, не место за столом, где сидят приличные люди, что его место рядом с парашей…

— Сереженька! — выкрикнул вдруг Сема и заплакал. Вернее, сделал вид, что заплакал. Глаза его, я видел, были сухи. Шварц плотно прижался ко мне слабым стариковским плечом.

Иеронимус и Седой навострили уши.

— Прости меня и выслушай! — заговорил Сёма громким шепотом. — Я глубоко несчастен. Я влюбился! Да, да! Не удивляйся! Но я старик, а она… удивительная, нежная девушка. Ей нет еще и…

— Пятнадцати?.. — насмешливо перебил Иеронимус. — Смотри, не попорти девчонку…

— Когда его это останавливало… — пробурчал Шляпенжоха.

Шварц скосил на них злобный взгляд, но сдержался:

— Ей нет еще и тридцати… — и все же не вытерпел и завопил: — Что вы понимаете в этом, ублюдки! Только ты, Серж, сможешь меня понять… Один ты у меня друг остался! Серж, она божественна! Она, она…

— Сема! А как же Майя?.. — спрашиваю.