Краем глаза ловлю на себе косые аристократические улыбки.

— Додик, — взволнованно произносит, растягивая гласные, тщедушная крючконосая девица, обращаясь к юноше, который, как мне показалось, давно спал в кресле, ловко привалившись скулой к корешку фолианта, стоящего вертикально у него на коленях, — Додик, дорогой, налить тебе кофе?

Задавшая вопрос носатая девица, отдаленно напоминающая крылатое легендарное чудовище, замирает в ожидании ответа. Юноша недовольно морщится, с недоуменным видом поворачивается на голос, достаточно долго всматривается в носатое лицо, потом, узнав, явственно вздрагивает и отрицательно мотает головой.

Остальные вздыхают. Потом все девушки одновременно закуривают. В комната повисает синий туман.

— Да, — говорю я серьезно, — весело у вас тут.

— Пожалуй, я выпью, — говорит юноша и, кряхтя, тянется к бутылке.

— Додик, не забывай, у тебя слабое сердце! — тут же реагирует носатая. — Выпей лучше чаю.

Юноша облизывается и убирает руку от бутылки. В его глазах затаился усталый протест.

— Я, как бы, хотел… — оправдывается он.

Девица жестом останавливает его. Опять повисает молчание.

Наливаю четвертую…

Прихожу к выводу, что пора расшевелить этих лунатиков. И начинаю с идиотской истории о приятеле, который умел зубами ловить пистолетную пулю. И который погиб, когда в него выстрелили из автомата. Очередью… Эта история, обкатанная в самых разных компаниях и многими ценителями настоящего юмора по заслугам признанная эталонной, встречается недоуменным молчанием.

Несколько озадаченный, я уже не так уверенно приступаю к анекдотической истории, якобы приключившейся в общественном туалете с академиками Миллионщиковым, Ландау и Капицей… Эта история всегда действовала безотказно и сопровождалась гомерическим смехом слушателей…

Но команда индифферентных сидней, недоуменно переглядываясь, безмолвствует. Да и вряд ли они знают, о ком это я веду речь. Какие-то академики…

Наливаю пятую…

— Вчера я видела… — бросив на меня нервный взгляд, вступает в беседу еще одна девушка.

Описать ее внешность — задача непосильная даже для беллетриста конца девятнадцатого века. Нечего и пытаться. Уцепиться не за что. Какая-то кастрюля с переваренными макаронами.

Из таких сереньких девиц, наверно, прежде готовили нелегальных разведчиц. Для того чтобы не затеряться в толпе, ей нужно сделать что-нибудь необыкновенное. Например, вырядиться флибустьером. Или издать непристойный звук.

— Представьте себе, — продолжает она, — захожу в салон на Пятницкой и вижу Любку из группы "Стрелки". Отпад! Она в сапогах до пупа, а пупок, как бы, с навесом из золота. Я была просто в шоке! Она такая не молоденькая ведь, а такие прикиды… В этот момент, как бы, пошел дождь, а она без зонтика… И она мокнет под дождем, и машины, как бы, нет…

И девица еще долго жует мочалу, неся ахинею и слишком часто к месту и не к месту употребляя свое дурацкое "как бы". Все с деланным интересом слушают…

Кого-то они мне напоминают… Каких-то беспозвоночных. Я с уважением вспоминаю своих друзей и себя в двадцатипятилетнем возрасте. Мы были интереснее. Пусть мы грешили. Но мы делали это широко. Со страстью. С размахом. С глубоким осознанием пакостности того, что мы делали.