Некоторое время я с интересом рассматривал эти симпатичные трещинки.

Господи, что же я делаю?!

— Дина! — закричал я.

В этот момент я услышал, как вторая пуля, пробив оконное стекло, прошла настолько близко от моей головы, что я почувствовал ее всесокрушающую, безжалостную и бессмысленную силу.

Стекло с отвратительным звоном разлетелось на крупные осколки. Звук, с которым пуля пронизала пространство комнаты и вонзилась куда-то в стену, заставил замереть от ужаса мое сердце. Можно было сказать, что смерть пролетела рядом с моим ухом. Так сказать, просвистела над головой…

Впервые испытанное ощущение отличалось новизной и непохожестью на все то, с чем мне доводилось встречаться прежде. Все же я не солдат-контрактник, и меня нервируют пули, летающие как мухи. А если бы пуля попала мне в голову? Во рту появился омерзительный привкус. Будто я только что проглотил ржавую селедку, вымоченную в ацетоне.

— Дина! — закричал я, лязгая зубами от страха. — На пол! Пригнись! Ложись на пол!

И, отбежав от окна, я неловко споткнулся, упал и укатился под стол. Со стороны, наверно, все это выглядело чрезвычайно нелепо.

— Ты меня звал? Где ты?! — в дверях возникла Дина с тарелкой и кухонным полотенцем в руках.

— Ложись на пол! Стреляют с улицы! Ложись, черт бы тебя побрал!

— Если стреляют с улицы, — спокойно сказала Дина, — надо прежде всего погасить свет.

Я не был бы самим собой, если бы не отреагировал:

— Да. И еще, нужно закрыть окна. Как при грозе. Чтобы не залетали пули. Ложись, дура! Или я тебя сам пристрелю!

У Дины удивительное самообладание!

И ведь погасила, чертовка! Погасила свет во всех комнатах!

Правда, сделала она это на расстоянии… Это было все, на что мы с ней были способны.

Со всеми нашими дьявольскими талантами.

…Мы лежали в темноте на пахнущем пылью ковре и целовались. Пусть вокруг жужжат пули, пусть мир провалится в тартарары, но я буду целовать Дину, пока жив…

Дина подставляла мне для поцелуев свое прекрасное холодное лицо, свои пухлые губы, на которых играла порочная победительная улыбка, и я чувствовал себя рабом, попавшим в постыдный добровольный полон.

Я знал, что спасение от рабства может прийти только со смертью одного из нас.

Горе, горе мне…

Под утро, мы крадучись вышли из квартиры, мелкими перебежками преодолели пространство двора, вышли на улицу и, поймав такси, помчались на Арбат.

…Я давно пришел к безрадостной мысли, что в нашей стране ты никому не нужен. Ни милиции, ни чиновнику, ни даже священнику. Ты не нужен никому!

В общем, спасайся, как можешь. Мы с Диной ломали себе голову над тем, как можно, используя наши возможности, выпутаться из этой истории. И ничего не придумали. И поэтому решили бежать. Сначала к ней, к Дине, в ее арбатский дом.

Потом будет видно…

Приняли меня холодно. По крайней мере, так мне показалось. Я не представлял, как долго продлится мое проживание на новом месте, и поэтому попытался наладить добрые отношения с сестрой Дины и ее мужем. Для этого вечером, на следующий после вселения день, я, вооружившись литром водки, вежливо постучал в дверь, ведущую в покои молодой четы.

Дина и ее молодая сестра Лиза с мужем Кириллом и ручной крысой Веспасианом занимали половину особняка в одном из старых арбатских переулков.