Он вспомнил, что вчера, занятый другими заботами, не дослушал Бориса Ряхина, но сказанное тем все равно запало в голову. А теперь и всплыло.

Работа с уголовным миром требовала постоянного внимания. И не в том даже состояла проблема, что, облагая ту или иную группировку определенной данью, ты ей за это как бы предоставляешь право «крышевать» бесчисленную армаду мелких частных предпринимателей, получать с которых и свою долю дохода у тебя фактически нет возможности — рук же просто не хватает. Но взаимные расчеты при этом должны быть, что называется, конкретными. По факту, а не вообще. Более серьезный вопрос заключался в том, что, по идее, каждая, без исключения, организованная преступная группировка просто обязана работать под жестким контролем органов. Иначе говоря, платить за право своего существования, а как же! Но это уже — высшая цель, так можно сформулировать. И к ней надо всячески стремиться.

Объяснять сейчас все это никому не требовалось, но замечание сам себе Вадим все же сделал — внимательнее надо быть, старина. Так один взбрыкнет, другой, — глядишь, и налаженная система даст трещину. А где трещина, там и рвануть однажды может…

— Ладно, Тима, свободен… Я Боре скажу, чтоб он занялся Сеней вплотную. Ты же форсируй Мустафу. А касательно бабы, можешь не беспокоиться, она — твоя.

Удовлетворенный Слонов захлопнул за собой дверь, а Вадим Михайлович взял стул, подвинул его и подсел к кровати, разглядывая основательно, видать, измочаленное тело. Причем никаких положительных эмоций не возникло даже и близко. Все вокруг представлялось сейчас омерзительным, начиная от бесстыдной позы этой шлюхи, на которой, что называется, как закончили, так и бросили. Не вызывало сочувствия и незнакомое, будто испитое, измятое лицо, обрамленное нечесаными, спутанными, словно сальными, прядями волос. На площади трех вокзалов нередко попадаются подобные бомжихи. И тут, словно сама по себе, возникла перед глазами картина ночной оргии, как бы собранная из разных воображаемых фрагментов, которую дополняли и эти вещественные детали — разбросанная по комнате, скомканная женская одежда, нижнее белье, чулки этой валяющейся в беспамятстве дряни, которая еще недавно почему-то нравилась полковнику.

Вздохнув и осуждающе покачав головой, но чувствуя себя, однако, абсолютно непричастным к происходившим здесь ночью событиям, Лыков поднялся и отправился доставать из видеокамеры кассету. Надо ж было убедиться в том, что воображение его все-таки не подвело. Это — во-первых. Но главное было во-вторых. Если запись получилась достаточно красноречивой, эффектной и убедительной, ее демонстрация могла бы оказать теперь решающее воздействие на несговорчивую клиентку. Многие, бывало, увидев себя в аналогичных непотребных положениях, предпочитали скорее согласиться с выдвинутыми им предложениями, нежели продолжать отчаянно сопротив-литься, заблуждаясь в собственной неправоте. За очень редким исключением. Но тогда уже и беседы переходили в совершенно иную плоскость. Даже и не беседы, по правде-то Говоря, а напрашивались другие меры воздействия…

Ну что он мог бы сказать после беглого просмотра? Впечатляло… И, хотя ничего нового, в смысле этакого солененького, для себя Вадим Михайлович не открыл, а нечто подобное он смог бы увидеть и на записях в собственном исполнении с участием Анны Николаевны, все же отдельные моменты его повеселили. Особенно те, где мадам обрабатывали трое мужиков одновременно. Но что больше всего поразило его, так это то, что она совершенно не выглядела несчастной, оскорбленной, униженной женщиной, которую тут зверски насиловали. Вадим даже усомнился на миг, что вместо жестокого наказания он, сам о том не догадываясь, устроил ей некий праздник, о котором она могла разве что мечтать. И текст пошел такой, что не всякое ухо способно выдержать такой откровенный, чувственный комментарий к происходящему.