Совместная жизнь с Бесо стала невозможной, он тоже понимал это и переехал в Тбилиси. Но он любил Сосо и даже несколько раз прислал какие-то гроши. Даже просил с ним помириться, клялся, что больше не будет пить и станет заботиться о сыне и не заберет его из училища.

Когда об этом узнали мои братья, они пытались ему помочь и нас помирить. Во всем обвиняли меня: «Если Бесо не хочет, пусть сын не учится. Кому пригодится его учеба? Мы вот безграмотные, но ничего не случилось. Пусть ребенок учится отцовскому ремеслу. Чем он сможет тебе помочь, когда в рясе будет?»

Но я твердо стояла на своем. «Буду милостыню просить, но сына из духовного училища не заберу». Братья потом неделю со мной не разговаривали.

Но я им сказала, что ребенок хорошо учится, все училище его хвалит. И это глупость забирать такого способного ученика.

«Пока я жива, он не будет зарабатывать на жизнь в сапожной мастерской».

А как учителя хвалили его голос? Симон Гогличидзе говорил, что у моего сына такой голос, который удивит весь мир. Я не раз ходила в церковь и слушала, как он поет.

Мой Сосо ходил на учебу. Один раз я отпустила его в училище, а его обратно принесли. Когда он возвращался домой с уроков, из какого-то духана его позвал Копинов с другой стороны улицы: «Иди сюда, хочу тебе что-то показать». Он начал переходить улицу и в него врезался фаэтон и его чуть не убили лошади.

Ребенок потерял сознание. Я чуть с ума не сошла. Целых две недели ребенок не мог говорить.

Очень мне помог в это время фельдшер Ткаченко, который привел врача Любомудрого и Саакова. Он был очень добрым человеком. Как только узнал, что ребенок умирает, тут же появился.

Никто не взял у меня денег, все помогали от чистого сердца и вернули жизнь Сосо.

На третью неделю Сосо уже ходил в школу. Сааков ему даже рублевую монету подарил.

Так как Сосо был очень талантливым ребенком, я себе во всем отказывала, лишь бы у него все было. Он был очень красиво и чисто одет. Так как он был слабым ребенком, я его всегда очень тепло укутывала.

Он меня тоже очень любил. Когда видел пьяного отца, то со слезами на глазах просил меня прятаться у соседей.

Потом от Бесо совсем перестали поступать известия. Я даже не знала, жив ли он. Но и не спрашивала о нем, радовалась, что сама смогла своей работой обеспечить семью.

Сколько раз я встречала возле кровати Сосо рассвет, сидя за работой. Мечтала успеть поставить его на ноги. И так оно и случилось. Сын был первым учеником в духовном училище, его любили друзья и учителя.

Когда он закончил учебу, меня все поздравляли. Только Симон Гогличидзе вздыхал: «Кто же теперь будет петь в хоре?»

Я стала думать, как устроить сына в семинарию.

Он не отходил от меня ни на шаг. Даже летом, когда были каникулы, сидел возле меня и читал книгу. Единственным развлечением для него были прогулки.

Однажды мой Сосо вошел в дверь в плохом настроении. У меня чуть сердце не лопнуло от страха. «Что с тобой, сынок?» - спросила я. Со слезами на глазах он сказал, что может потерять год, потому что в семинарии приема не будет из-за того, что там был бунт.

Многих отчислили. Для новоприбывших осложнили прием. Если поступающий не был сыном церковнослужителя, о нем и слышать не хотели.

Я обнадежила сына, сказала, что в этом деле могу помочь ему. И вправду, нарядилась и обошла всех учителей -Гогличидзе, Захара Давидова, Илуридзе. Все единогласно обещали, что моему сыну, как первому ученику, окажут всяческую помощь.

Я всегда гордилась, что мой сын был зеницей ока для училища - это правда. И когда пришло время, ему дали такую справку, что могла и камень расшибить. Я набралась мужества, чисто одела сына, и с надеждой двинулись мы в город.

Для Сосо было главным покинуть Г ори. Когда он впервые сел в поезд, так радовался, все время смотрел из окна.