Василиса зарделась:

– Ещё не забыли?

– Конечно, нет.

Егор Андреевич хотел сказать, что не забыл всех подруг своей Любоньки, но в груди вдруг стало горячо и больно. Он судорожно сглотнул:

– Ты знаешь, что Люба погибла на Халхин-Голе?

– Знаю. Наташа Лаптева сказала, я её встретила перед войной.

– Это та Наташа Лаптева, которой я бант завязывал?

Тёплое воспоминание растопило льдинки боли, и он улыбнулся.

Василиса рассмеялась:

– Да, да, та самая.

Она хотела ещё что-то сказать, но шофёр высунулся из машины и вежливо кашлянул:

– Василиса Ивановна, мы опаздываем.

– Ой, правда, мне пора. – Василиса бросила быстрый взгляд на наручные часики, сверкнувшие золотом, и внезапно предложила:

– Егор Андреевич, поехали со мной в Мельничный Ручей, я вам курицу подарю.

Упоминание курицы показалось настолько диким и нелепым, что он не понял:

– Какую курицу, ты о чём, Клюковка?

– За Клюковку отдельное спасибо! Приятно вспомнить школьные годы, – Василиса проворно забралась на сиденье и подвинулась, – а курица самая обыкновенная, ощипанная, но не потрошёная. У вас есть с собой пропуск?

– Конечно есть, я же управхоз, – потрясённо ответил Егор Андреевич, думая о том, какое огромное богатство плывёт к нему в руки. Ощипанная и непотрошёная курица была сродни чуду.

Всю дорогу до Мельничного Ручья Егор Андреевич упорно думал об этой обещанной курице. Презирая себя за слабость, он пытался отвлечься и расспрашивал Василису о жизни, о домашних, но перед глазами всё равно лежала на блюде курица с запёкшейся коричневатой корочкой и лужицей вытопленного жира. А если разделать курицу на порции, то можно растянуть мясо на целый месяц, благо на улице стоит мороз. Варить понемножку, по чуть-чуть, и приправлять бульон крупкой.

Откуда у Василисы курица, он спросить не решился, деликатничал, но Василиса бесхитростно рассказала, что работает экспедитором в подсобном хозяйстве. Покосившись на шофёра, она выбрала момент, когда он напряжённо следил за дорогой, и шепнула:

– Мы ленинградское правительство снабжаем, так что, дорогой Егор Андреевич, попрошу соблюдать строгую секретность.

Да, именно так Василиса и сказала – ленинградское правительство. Егор Андреевич подошёл к буфету и достал из альбома фотографию дочери. Она была сделана на последнем курсе мединститута. Любонька поступила учиться в медицинский, а Василиса-Клюковка на курсы учётчиц.

– Ты понимаешь, Люба, – торопясь поделиться с дочерью, Егор Андреевич беззвучно зашевелил губами, – там, в подсобном хозяйстве, есть всё-всё. Куры, утки, гуси. Я видел, как для членов горкома партии в местном санатории накрывают столы. – Он перевёл дыхание. – Да, Люба, там работает санаторий. А на столах… – Перечислить, что стояло на столах, Егор Андреевич не смог и заплакал колючими злыми слезинками. – Там в подсобном хозяйстве даже ромовые бабы выпекают. Ты представляешь, Люба, дети с голода умирают, а они ромовыми бабами закусывают! Коммунисты, Люба, коммунисты! Слуги народа!

Крупная дрожь протрясла его тело от головы до пяток. Чтобы не уронить фотографию, Егор Андреевич положил её обратно и гордо вскинул голову:

– А курицу я отдал Алевтине Бочкарёвой, той, что в квартире Гришиных живёт. У неё две малявки, пусть детей кормит, а мы, старики, и так поскрипим. Ну не могу я есть эту курицу, не могу.

После немого разговора с женой и дочкой Егора Андреевича отпустило.

Пусть сытые в блокаду живут как хотят, это дело их совести и чести. Надо забыть, выбросить из головы лишнее, не завидовать, не желать зла, не осуждать.